Анна. Нет, плохо знаешь! Все еще ты ребячишься. А ребячиться тебе уж не то что стыдно, а как-то зазорно глядеть-то на тебя. Богатая девушка прыгает, так ничего, весело; а бедная скачет, как коза, так уж очень обидно на нее. Что было, то прошло, того не воротишь; а впереди для тебя — нечего мне скрывать-то — и сама ты видишь, ничего хорошего нет. Жить с нами в нищете, в холоде, в голоде тебе нельзя. И остается тебе…
Настя. Что мне остается?
Анна. Что тебе остается-то? Бедная ты, бедная! Лучше бы всего тебе теперь…
Настя. Что, тетенька?
Анна. Что? Умереть, вот что.
Настя. Ах, умереть…
Анна. Да. Я об тебе и плакать бы не стала. В могилку-то тебя как в постельку бы положила.
Настя. Страшно, тетенька!
Анна. Ох, жить! Да ведь уж нечего делать! Бог смерти не дает, так, видно, жить надобно. Только я уж тебе сказала, что жить так, как мы живем, тебе нельзя. Да и что за напасть! Ты такая хорошенькая, тебе можно жить и лучше.
Настя. А как же?
Анна. А вот в сумерки придет купец… Дело-то ясное; я давеча тебе всего не сказала, что он со мной говорил.
Настя
Анна. Да, нехорошо. Что дурное хвалить! А где ж взять для тебя хорошего-то? Тебе его в жизни и не дождаться никогда. Уж худого-то не минуешь. Так из худого-то надо выбирать, что получше.
Настя. Дайте мне подумать.
Анна. Думай, Настенька, думай, душа моя, хорошенько. Хуже всего, коли руки опустишь. Затянешься в нашу нищенскую жизнь, беда! Думай теперь, пока еще в тебе чувства-то не замерли, а то и солдатской шинели будешь рада.
Настя. Ай, что вы! Нет, нет!
Анна. Ходить по домам побираться, то кусочек сахарцу занять, то огарочек свечки; подбирать на чужих дворах щепочки, чтоб вскипятить горшок пустых щей…
Настя. Ах нет, нет! Не говорите, замолчите!
Анна. Что, душа моя?
Настя. А много девушек умирают… от бедности, от горя?
Анна. Довольно-таки.
Настя. А много и таких…
Анна. Каких?
Настя. Ах, как стыдно!
Анна. Ох, много, много!
Настя. И все смеются над ними, презирают, обижают их… бедных?
Анна. Есть, кто и пожалеет; только мало христианства-то в людях.
Настя. И ведь никому-то, никому, кто на тебя косо взглянет, кто от тебя отворотится, рассказать нельзя, объяснить нельзя, что тебе только и оставалось или смерть или такая жизнь.
Анна. Думай, Настенька! Времени остается нам немного; купец придет скоро, — надо будет ему сказать что-нибудь. Да ты не забудь и того, что завтра нам опять идти сбирать; а если ты не пойдешь, так дядя тебя прогонит из дому.
Настя. Помогите мне, посоветуйте!
Анна. Нет, мой друг, я греха на душу не возьму. И не слушай ты никого, будь ты сама над собой большая. А я ни советовать тебе, ни осуждать тебя не стану. Хочешь ты, живи…
Настя. Да, тетенька, простите меня, не презирайте меня, мне хочется пожить получше!
Анна. Бог тебя простит; я тебе не судья.
ЛИЦА:
Крутицкий.
Анна.
Настя.
Фетинья.
Лариса.
Мигачева.
Елеся.
Петрович.
Баклушин.
Разновесов, солидная личность.
Декорация та же. Летние сумерки.
Петрович. За мастерство?
Елеся. За мастерство, друг. Не так живи, как хочется, а как люди приказывают.
Петрович. А тебе как хочется?
Елеся. Чего лучше не бывает, вот как.
Петрович. Дело-то о поцеловании купеческой дочери мировой кончили?
Елеся. Еще какой мировой-то! Жених, брат, я. Вот пословица-то: не родись умен, не родись пригож, а родись счастлив.
Петрович. На грех-то, говорят, и из палки выстрелишь.
Елеся. Именно, брат. Не надеялся, нечего сказать.
Петрович. Чудеса!
Елеся. Вот поди ж ты.
Петрович. На баб-то дивиться нечего, на них куричья слепота бывает, а как же это сам-то! Он тебя не в первый раз видит; дарование и образование твое ему известны.
Елеся. Сам ничего, сам меня любит. Знаешь за что? У тебя, говорит, характер хорош, легок; если тебя когда счетами по затылку, ты не обидишься.
Петрович. Что тут обидного?
Елеся. Само собой. Русская пословица: за тычком не гонись! Так-то, Петрович, за тычком не гонись!
Петрович. Верно твое слово. Да и нечему дивиться, что, не доглядя, тебя за человека приняли; ты вот чему подивись!
Елеся. Чему, друг?
Петрович. Я вчера Михея видел в совете опекунском.
