Лица:
ИЛЬЯ ИВАНОВИЧ
ПЕТР
ДАША
АФИМЬЯ
АГАФОН
СТЕПАНИДА
ВАСЯ
СПИРИДОНОВНА
ГРУША
ЕРЕМКА
ЯКОВ
ИВАН
ДЕВУШКИ И ПАРНИ.
Афимья. Чует мое сердце!.. не добро оно чует!.. Да чему и быть хорошему? Ни миру, ни ладу в семье! Знать, уж Бог вовсе отступился от нас, глядючи на наше непутное житье. За грех за какой-нибудь наказанье экое Петру Ильичу, да за наше неумоление. И на чужого-то смотреть на беспутного сердце мрет, а то, легкое ли дело, свое детище!.. да еще женатый!.. Хорошо, что мать-то Бог прибрал, а то каково бы ей на это глядеть-то!.. отцу супротивник, жену замучил!.. В кого такой уродился? Теперь дни прощеные, и чужие мирятся, а у них и вставаючи и ложаючись брань да перекор. Ну, где он теперь шляется? Ждали, ждали обедать, а его и слыхом не слыхать!.. Всю масленицу гуляет, скружился, как угорелый. Отец-то пришел полюбоваться на наше житье: есть на что радоваться! Чем бы погостить, а он домой собрался.
Даша. Не говори, тетушка, уж и так тошно.
Афимья. Да что не говорить-то! Нешто не правда?
Даша. Что же, тетушка, что же мне делать-то? Завез он меня на чужую сторону украдучи.
Афимья. Плоха жена, от которой муж гуляет.
Даша. Измучилась я! Все сердце он из меня вынул! Отца не слушает, а я что?
Афимья. А ты жена, не чужая.
Даша. Хуже чужой я ему теперь.
Афимья. Ты, видно, Даша, уж такая горькая зародилась, да вот и к нам-то несчастье принесла! Точно как по то стало.
Даша. Не я к вам несчастие принесла. Пока любил меня Петр Ильич, так и жил хорошо, а разлюбил — Бог его знает, что с ним сталось, — и стал гулять.
Афимья. Кабы ты жила с ним, как жене следует жить, другое бы дело; а то где же это видано, ровно ты, прости господи, как полюбовница какая, виснешь ему на шею. Нешто жене так подобает?
Даша. Чуднóе это дело с ним сделалось! Думаю я, не придумаю. (
Илья. Дарья, не плачь, не гневи Бога! Снявши голову, по волосам не плачут.
Даша. Батюшка, куда ты собрался?
Илья. Пойду от вас прочь. Я и смотреть-то на вас не хочу, не стоите вы того. Придешь к вам на неделю-то, ровно в омут.
Даша. Ты хоть сына-то подожди, да поговори ему.
Илья. Подожду, поговорю ему в последний раз, крепко поговорю. Ведь гибнет! С экой-то жизнью добра нечего ждать! Такие-то люди близко беды ходят. Хочет — послушает, хочет — нет, а я старый человек, мне покой нужен, пора и свою душу вспомнить. Будет, пожил в миру, всего насмотрелся, только дурного-то больше видел, чем хорошего. С тех пор и свет увидал, как у братца в его келье живу. Вот немножко прошел по Москве, всего-то от монастыря до вас, а сколько мерзости-то видел! Народ-то словно в аду кипит: шум, гам, песни бесовские! Вот вчера, говорят, двоих мертвых на улице подняли да один в прорубе утонул. Христианская ли это смерть! Куда они угодили? Какое житье в миру-то нынче? Только соблазн один. Сын вот родной и тот что делает. Нешто я его так воспитывал-то?
Илья. Где погулял, добрый молодец?
Петр. В Москве места много, есть где погулять, была б охота.
Илья. Досыта ль нагулялся?
Петр. Погулял-таки. Ты, батюшка, куда собрался?
Илья. Бежать хочу, закрывши глаза.
Петр. Что ж не погостишь с нами?
Илья. Надоело мне глядеть-то на тебя, живешь больно нехорошо.
Петр. За что, батюшка, гневаешься? Чем мы так провинились перед тобой?
Афимья. Чем? Не ты б говорил, не мы бы слушали, беспутные твои глаза!
Петр. Не твоего разуму это дело.
Даша. Батюшка серчает, что ты все гуляешь да со мной дурно живешь.
Петр. Ты, что ль, нажаловалась?
Илья. Что жаловаться-то! Разве я сам не вижу, что живешь не по-людски!
Петр. Эх, уж, видно, мне не жить по-людски… на меня, должно быть, напущено.
Илья. Это что за речи?
