Увидев брошенный в грязь болт, Дышко приходит в ярость. Дышко «странный» человек. Он радуется внезапным общественным нагрузкам и относится к ним с тем же спокойным напором, как и к чисто производственной работе, и со всем тем он находит время, чтобы иллюстрировать специфические свойства любого из знакомых ему наизусть работников строительства неожиданным и метким анекдотом или, взяв рычаг у машиниста, показать ему, как надо владеть машиной.
Луганчане – народ говорливый, приветливый и особенный. Особенности в том, что они удачно соединяют простодушие и большие запасы насмешливости с органическим чувством производства, воспитанным из поколения в поколение на луганских заводах, впервые возникших еще в конце XVIII века.
Кстати о говорливости. Не потому ли из Луганска и вышел Даль, проживший здесь детство, что язык не только рабочих, но и простых обитателей этого богатого степного города блещет неожиданностями, юмором и меткостью.
На Луганстрое явственно существует как бы разлитое в воздухе чувство молодости. Много юных лиц, много юных глаз, много молодежи спокойной, уверенной в себе и приветливой той приветливостью, которую дает высокая культура.
Но и старики не сдаются. Был такой случай со старым рабочим-луганчанином. К годовщине пятнадцатого Октября завод ОЭР посылал в Москву новый паровоз. Кажется, не было рабочего, который бы не подошел к паровозу и не вытер паклей какое-нибудь масляное пятнышко на лакированной обшивке. В пути у паровоза начали греться подшипники. А становиться на легкий ремонт было невозможно, – это грозило опозданием.
Тогда старый рабочий-луганчанин без лишних разговоров кое-как зацепился около колес и провел весь остаток пути на весу, подливая в подшипники масло. А остаток пути выражался в добрый десяток часов.
Ночь на Оке. Вечер. Пустая пристань. Только что прошла гроза. Всё в дыму туч и блеске поздних осенних молний. Странно, октябрь и вдруг – гроза!
– Иван Пахомыч! – кричит с мостика вахтенный. – Есть у тебя пассажиры?
– Есть, – отвечает из темноты хриплый голос. – Пильщика придавило на Радовицкой лесной даче. Надо к утру доставить в Поляны. Там больница.
– Ты что, очумел? – спрашивает вахтенный. – Время осеннее. Ночью обязательно ляжет туман. Все равно заночуем под берегом. А ты говоришь – к утру.
– Мое дело сообщить, – виновато отвечает невидимый Иван Пахомыч, – а там уж сами смотрите… Идти ночью, понятно, нельзя. Риск.
– Вот то-то, что риск, – сердито говорит вахтенный. – Не задерживай. Давай твоего пильщика.
– Сейчас принесут.
Пильщика осторожно несут на носилках двое матросов, За носилками идет девушка в тулупчике, в теплом платке, поправляет выбившиеся из-под платка русые мокрые волосы. Медленная молния загорается над рекой, и в ее свете лицо девушки кажется очень бледным и необыкновенно красивым.
– А это кто? – спрашивает вахтенный.
– Это дочка его, сопровождающая.
Пароход торопливо дает второй гудок, тут же – третий и отваливает в непроглядный речной мрак.
В салоне пусто. Зябнут на столике бескровные, чуть розовеющие флоксы. Около орехового пианино сидит штурман Евгения Петровна (за глаза все зовут ее Женей) и читает «Республику Шкид» Пантелеева.
Женя – молодая женщина с обветренным лицом, густыми ровными бровями и быстрым испытующим взглядом больших серых глаз. Ей скоро заступать на вахту, но она еще не переоделась, – на ней зеленое платье и черные туфли.
– Знаете, – говорит мне Женя и откладывает книгу. – Очень здорово написано, но я предпочитаю стихи. Стоишь на вахте всю ночь, вспоминаешь что-нибудь такое… «Ненастной ночи мгла по небу стелется одеждою свинцовой…» Очень правильно сказано. Особенно для ночной вахты.
На груди у Жени – ленточка орденов. Она получила их за Сталинград. Во время войны она командовала на Волге катером, доставляла в Сталинград с левого берега снаряды.
Я рассказываю Жене о пильщике. Она хмурится.
– Моя вахта ночью, – говорит она. – Туман, конечно, ляжет. Это уж будьте уверены. Но все равно – поведу пароход. Пусть капитан потом изругается. Он у нас только мастер кричать, а человек совершенно добрый.
– Наверняка будет туман? – спрашиваю я Женю.
– А мы осторожно, – улыбается в ответ Женя. – Чуть-чуть.
Мне что-то не верится, но я молчу.
Среди ночи я просыпаюсь, прислушиваюсь. Пароход медленно бьет плицами по воде. В каюте темно. Я отдергиваю занавеску. За окном радужным шаром чуть светит в тумане палубная лампочка. Что за черт! Как же мы идем в таком молоке?
Я поспешно одеваюсь, выхожу на палубу. Зябко, темно и тихо. Коротко кричит гудок. Помолчит минуту– и снова кричит.
Я подымаюсь на мостик. Женя стоит в ватнике, в сапогах, в теплом платке.
– Не спится? – спрашивает она и, не дожидаясь моего ответа, говорит рулевому: – Тут бы полевее держать, Федя. Похоже, проходим Алпатово.
Рулевой хмур, сосредоточен. Он не столько смотрит вперед, сколько слушает.
– Вот то-то, что похоже, – отвечает он недовольно. – Алпатово. Петухи кричат. Пойдем мы с вами под суд, Евгения Петровна. Как бы не столкнуться.
