Положение его там ужасно, он почти умирает с голоду. — Клюев писал: «…теперь я нищий, оборванный, изнемогающий от постоянного недоедания полустарик. Гражданского пайка лишен, средств для прожития никаких. Я целые месяцы сижу на хлебе пополам с соломой, запивая его кипятком, бессчётные ночи плачу один-одинешенек и прошу Бога только о непостыдной и мирной смерти.
Не знаю, как переживу эту зиму. В Питере мне говорили, что я имею право на академический паек, но как его заполучить, я не знаю. Всякие Исполкомы и Политпросветы здесь, в глухомани уездной, не имеют никакого понятия обо мне, как о писателе, они набиты самым темным, звериным людом, опухшим от самогонки.
Я погибаю, брат мой, бессмысленно и безобразно» (Письма, 218).
Я ~ послал 10 милл<ионов>
руб. ~
и 10 — Луначарский. — Сведений о получении этих денег в архиве Клюева не сохранилось.
Или «ризы души своей» боится замарать…— В стихотворении Клюева «Полунощница» (1912) есть строка: «Не запачканы ль где ризы чистые» (Клюев Н. Песнослов. Книга первая. Пг., 1919, с. 75). Однако раздраженный тон Есенина вызван не этими, а другими словами — в клюевском письме к нему есть такой абзац:
«Ты действительно победил пиджачных бесов, а не убежал от них, как я, — трепещущий за чистоту риз своих. Ты — Никола, а я Касьян, тебе все праздники и звоны на Руси, а мне в три года раз именины» (Письма, 217). Клюевское уподобление здесь связано с тем, что св. Николай Чудотворец является одним из самых чтимых святых на Руси, тогда как память преподобного Кассиана (Касьяна) празднуется лишь в високосные годы.
«Рим» ~ Вы так тепло о нем отозвались…— Иванов-Разумник посвятил поэме Клюева «Четвертый Рим» один из разделов своей статьи «„Три богатыря“», где, в частности, писал:
«Неожиданного в ней <поэме> нет ничего для знакомых с последними годами творчества этого поэта <…>; осознавший свою силу Илья Муромец размахивается в последних своих стихах и бьет, как в былинах, „по чем попадя“. Впрочем, Илья по силе (сила — громадная!), он скорее Алеша Попович по хитрости: раньше пробовал рядиться он „в платье варяжское“, да скоро увидел, что сила его — в своем, исконном, и не без лукавства сильно ударил по этой струне своего творчества. И силу свою — осознал: Зырянин с душой нумидийской — Я родной, мужицкий поэт… <строки из „Четвертого Рима“>. <…> Самонадеян захват поэмы; но Клюев — имеет право на самонадеянность: силач!» (журн. «Летопись Дома Литераторов», Пг., 1922, № 7, 1 февр., с. 5).
Безвкусно и безграмотно ~ со стороны формы. — Это пристрастное суждение вызвано, скорее всего, не формальной, а содержательной стороной поэмы Клюева, которая, по сути, является негативным откликом на есенинскую «Исповедь хулигана». Ср.: Не хочу быть знаменитым поэтом В цилиндре и в лаковых башмаках. Предстану миру в песню одетым С медвежьим солнцем в зрачках. Не хочу быть лакированным поэтом С обезьяньей славой на лбу! Блюду я, вечен и неизменен, Печные крепи, гумна пяту. Пилою-рыбой кружит Есенин, Меж ласт родимых ища мету. Анафема, Анафема вам, Башмаки с безглазым цилиндром! (Клюев Н. Четвертый Рим. Пб.: Эпоха, 1922, с. 9, 16, 21).
«Молитв молоко» ~ Шершеневич со своими «бутербродами любви». — Строки из «Четвертого Рима» (там же, с. 10): А сердце — изба, бревна сцеплены в лапу, Там горница — ангелов пир, И точат иконы рублевскую вапу, Молитв молоко и влюбленности сыр., сравниваются здесь со следующим местом из поэмы В. Шершеневича «Вечный жид» (1919):…ласки хрустящих любимых Облепили меня, как икра бутерброд. (В кн. В. Шершеневича «Вечный жид: Трагедия великолепного отчаяния», [М.]: Чихи-Пихи, [1919], с. [7]).
По мнению исследователя творчества Клюева Л. А. Киселевой, «„бутерброды любви“ — этот образ уже на лексическом уровне обнаруживает эклектическую свою природу и достаточно циничный смысл; тогда как „молитв молоко“ и „влюбленности сыр“ не просто органичны и закономерны в клюевской поэтике (ср.:„Блинный сад благоуханен…“; „Щаный сад весь в гнездах дум грачиных…“ <строки из стихотворений поэта>), но мощно вписаны в тот культурный контекст, в котором и Богородица традиционно именуется „пищным раем“» (подробнее см. в кн. «Николай Клюев: Исследования и материалы», М.: Наследие, 1997, с. 195 и сл.).
Сам знаю, в чем его сила и в чем правда. — Это ответ Есенина на слова критика из его «„Трех богатырей“»: «Силу свою он <Клюев> осознал, он знает, в чем и где она; взяв эпиграфом строки Сергея Есенина: „А теперь хожу в цилиндре и в лаковых башмаках“, он обрушивается на эти символические башмаки и цилиндр…» (журн. «Летопись Дома Литераторов», Пг., 1922, № 7, 1 февр., с. 5).
