Том 68. Чехов полностью

С о л е н ый. Старик волнуется... Я его все-таки сейчас подстрелю, как вальдшнепа. (Пауза.) А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой. Черт [его] [меня\ знает... Я не Соленый, а Мятежный в сущности... (Уходит с Чебутыкиным; слышны крики: «Гоп-гоп! Ау!»)

Чехов зачеркивает «его», пишет сверху «меня», зачеркивает все и пишет реплику заново:

Соленый. Старик волнуется напрасно. Я позволю себе немного, я только подстрелю его, как вальдшнепа. (Пауза.) Помните стихи? А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой...

Чебутыкин. Да. Он ахнутьне успел, как на него медведь насел... (Уходит с Соленым.', слышны крики: «Гоп-гоп! Ау!»

Правка касается и второстепенных персонажей. У Анфисы — медленные, стар­ческие движения, неторопливая, ласковая речь; все правки углубляют ее речевую ха­рактеристику, создавая «уютный», неторопливый ритм.

«Пойдем, батюшка Ферапонт Спиридоныч. Пойдем...» (Уходит с Ферапонтом.)

«Милые, полковник незнакомый! Уж пальто снял, деточки, сюда идет. Аринушка, ты же будь ласковая, вежливенькая...»

В ее наставлении Ирине — забота о благовоспитанном поведении своей питомицы, забота, проистекающая от непривычки к тому, что Ирина уже взрослая.

Ферапонту в третьем акте, в сцене пожара, добавлены слова: «В двенадцатом году Москва тоже горела — господи ты боже мой! Французы удивлялись». Эта вставка перекликается с репликами Ферапонта: во втором акте — о канате, неизвестно зачем протянутом «поперек всей Москвы»; о купце, который «помер», съевши «не то сорок, не то пятьдесят» блинов; в четвертом — о морозе «в двести градусов», развивая особен­ность натуры Ферапонта, его привычку по каждому случаю выкладывать свои по­знания.

3

Какие изменения произошли в тексте пьесы за репетиционный период?

В начале января 1901 г. Станиславский подробно сообщает Чехову о ходе подго­товки спектакля и просит изменить финальную ремарку:

«IV <акт> еще недостаточно определился... Монологи финальные сестер, после все­го предыдущего, очень захватывают и умиротворяют. Если после них сделать вынос

тела (Тузенбаха), получится конец совсем не умиротворяющий. У вас написано: «вдали проносят тело», но у пас нет дали в нашем театре, и сестры должны увидеть мертвеца. Что им делать? Как ни нравится мне этот пронос, по при репетиции начинаю думать,что для пьесы выгоднее закончить акт монологом» («Ежегодник МХАТ 1944 г.», т. I. М., 1946, стр. 213).

«Бы тысячу раз правы,— отвечал ему Чехов,—тело Тузенбаха не следует пока­зывать вовсе; я это сам чувствовал, когда писал, и говорил вам об этом, если вы пом­ните» (XIX, 20).

fit juu^Aui-j - У« ' tJ '/hW.^^'

■'J? ■

J/, 9 }\ Si ^ ('

•PENSION EtJSSg

¹ * 4

U. .Hue (ioinioi/. ii NICE , ,

(Д ОС NCgrx^

1

IV 7 Jfr ^antcLvK tCo

КОНВЕРТ. В КОТОРОМ ЧЕХОВ ПРИСЛАЛ МХА'Г'у РУКОПИСЬ 4 АКТА «ТРЕХ СЕСТЕР» Автограф

Музей Художественного театра, Москва

Из заключительной ремарки были устранены слова: «В глубине сцены шум, видна толпа, которая смотрит, как несут убитого на дуэли Тузенбаха».

В письме от 22 января Немирович-Данченко предлагает Чехову сократить за­ключительные монологи сестер:

«Относительно IV акта. Необходимы купюры. Сейчас пошлю тебе телеграмму, а подробнее — вот что: три монолога трех сестер — это нехорошо. И не в тоне, и не сценично. Купюра у Маши, большая купюра у Ирины. Одна Ольга пусть утешает и ободряет. Так?» (В. И. Немирович-Данченко. Избранные письма, т. 2. М., «Искусство», 1954, стр. 208).

О том же просит Чехова О. JI. Кпиппер: «Ничего, если я в последнем моем финальном моноложке сделаю купюру? Если мне трудно будет говорить его? Ничего ведь?» (Переписка Чехова и Книппер, т. I, стр. 2881.

Финальный ионолог Маши был сокращен—из него исключены слова: «(Смотрит вверх.) Над нами перелетные птицы, летят они каждую весну и осень, уже тысячи лет, и не знают, зачем, но летят и будут лететь еще долго, долго, много тысяч лет — пока наконец бог не откроет им тайны».

По указанию Чехова добавлены две фразы- Соленому (XVIII, 426) и Кулыгину (XIX, 28).

4