— Мы уже обсудили все это, Бэбс, — прервал лорд Вэллис. — Если у тебя нет более веских доводов, чем все, что диктует простой здравый смысл, сознание долга перед обществом и перед семьей, не стоит возобновлять этот разговор.
Барбара посмотрела на Милтоуна: лицо его было как маска, жили одни глаза.
— Ох, Юсти! — сказала она. — Неужели ты вот так загубишь свою жизнь! Подумай, ведь я никогда себе этого не прощу.
— Ты поступила, как считала правильным, так же поступаю и я, — холодно сказал Милтоун.
— И этого хочет она?
— Нет.
— Я думаю, единственный человек на свете, который хочет, чтобы твой брат похоронил себя заживо, это он сам, — вставил лорд Вэллис. — Но на него такие доводы не действуют.
— Подумай, что будет с бабушкой! — воскликнула Барбара.
— Что до меня, я стараюсь об этом не думать, — отозвалась леди Вэллис.
— Ты вся ее радость и надежда, Юсти. Она всегда так в тебя верила.
Милтоун вздохнул. Барбара, ободренная этим вздохом, подошла ближе.
Видно было, что бесстрастие его только кажущееся и прикрывает отчаянную внутреннюю борьбу. Наконец он заговорил:
— Меня уже умоляла и заклинала женщина, которая мне дороже всего на свете, и все-таки я не уступил, потому что еще сильней во мне чувство, которое вам непонятно. Прошу извинить, что я сейчас употребил слово «комедия», мне следовало сказать — трагедия. Я поставлю в известность дядю Денниса, если это вас утешит; но, в сущности, все это никого, кроме меня, не касается.
И, ни на кого не взглянув, не сказав больше ни слова, он вышел.
Барбара бросилась к двери.
— Господи боже мой! — воскликнула она, чуть ли не ломая руки, что было совсем на нее непохоже. И, отвернувшись к книжному шкафу, заплакала.
Такой взрыв чувств, перед которым бледнело даже их собственное волнение, глубоко поразил лорда и леди Вэллис, не подозревавших, что нервы дочери были взвинчены еще до того, как она вошла в кабинет. Они не видели Барбару в слезах с тех пор, как она была совсем крошкой. Перед лицом такого горя они забыли все упреки, которыми готовы были осыпать дочь за то, что она толкнула Милтоуна в объятия миссис Ноуэл. Лорд Вэллис, особенно тронутый, подошел к ней и остановился рядом, в темном углу у книжного шкафа, не говоря ни слова и только тихо поглаживая ее руку. Леди Вэллис, чувствуя, что и сама готова заплакать, укрылась в амбразуре окна.
Всхлипывания Барбары скоро утихли.
— Это потому, что у него было такое лицо… — объяснила она. — И зачем он так? Зачем? Никому это не нужно!
Лорд Вэллис, безжалостно теребя усы, пробормотал:
— Вот именно! Только сам себе портит жизнь!
— Да, — прошептала у окна леди Вэллис, — он всегда был такой — весь из острых углов. Даже в детстве. Берти никогда таким не был.
Потом наступило молчание, только сердито сморкалась Барбара.
— Поеду посоветуюсь с мамой, — вдруг прервала молчание леди Вэллис. Вся жизнь мальчика пойдет прахом, если мы его не остановим. Поедешь со мной, детка?
Но Барбара отказалась.
Она ушла к себе. Роковой перелом в жизни Милтоуна глубоко потряс ее. Словно сама судьба открыла ей, что значит сойти хоть на шаг с проторенного пути, и она вдруг оказалась в разладе с собой. Расправить крылья и взлететь! Вот что из этого получается! Если Милтоун не передумает и откажется от общественной деятельности, он пропал! А она, Барбара? Разве не безрассудно восхищалась она рыцарством Куртье, его отвагой, которая словно рвется навстречу опасности? Да и восхищалась ли? А может быть, просто ей приятно было, что он ею восхищается? В путанице этих мыслей вдруг возник образ Харбинджера — лицо его, придвинувшееся совсем близко, сжатые кулаки и как внезапное откровение — его угрожающая мужская воля. Это был какой-то дурной сон, вихрь странных, пугающих чувств, над которыми она не властна. Привычная философия завоевательницы впервые изменила Барбаре. И вновь ее мысль устремилась к Милтоуну. Итак, то, что она тогда прочитала в их лицах, свершилось! И, представив себе ужас Агаты, когда она об этом узнает, она не могла сдержать улыбку. Бедный Юстас! Почему он все принимает так близко к сердцу? Ведь если он сделает, как решил — а он никогда не отступает от своих решений, — это будет трагедия! Для него все будет кончено!
А вдруг после этого миссис Ноуэл ему надоест? Нет, такие женщины не надоедают, это чувствовала даже Барбара, при всей своей неискушенности. У нее столько душевного такта, она сумеет не докучать ему, никогда ничего не станет требовать, не даст ему почувствовать, что он хотя бы тончайшим волоском с нею связан. Ах, почему они не могут жить по-прежнему, как будто ничего не случилось? Неужели никто не в силах убедить Милтоуна? И опять она подумала о Куртье. Он знает их обоих, и так привязан к миссис Ноуэл, — что если ему поговорить с Милтоуном? Пусть бы объяснил, что у каждого человека есть право быть счастливым и право взбунтоваться! Юстасу надо взбунтоваться! Это его долг. Она села и написала несколько строк: потом надела шляпу, взяла записку и потихоньку вышла из дому.
