Григорий Доезжай-Недоедешь, — прочел он дальше. — А ты, Григорий, что был за человек? Извозом ли промышлял? Иль, заведши тройку и рогожную кибитку, навеки отрекся от дома и пошел тащиться с купцами по ярмаркам... На дороге ли ты отдал богу душу, или уходили тебя какие-нибудь бродяги... Или, может, сам ты думал, думал, да ни с того ни с сего заворотил в кабак, а потом прямо в прорубь... Эх, русский народец, русский народец! — грустно вздохнув, произнес Чичиков. — Не любишь ты умирать своей смертью...
...А вы что, мои голубчики! — продолжал Чичиков, рассматривая бумажку, где были помечены беглые души Плюшкина. — Вы хоть и живые, а что в вас толку! Где-то носят вас теперь ваши быстрые ноги? По тюрьмам сидите или пристали к другим господам и пашете землю? Никита Волокита, сын его Антон Волокита — эти, и по прозвищу видно, что хорошие бегуны; Иван Попов, дворовый человек, должно, грамотей: ножа, чай, не взял в руки, а проворовался благородным образом...
...И вот поймал тебя, бесприютного, капитан-исправник (возникает капитан-исправник, а вместе с ним полицейский участок, где ведется допрос Попова и свидетелей. За всех них говорит голос Чичикова)... И стоишь ты перед ним на очной ставке.
— Чей ты? — спрашивает капитан-исправник, ввернув тебе при этом крепкое слово.
— Такого-то и такого-то помещика, — отвечаешь ты.
— Зачем ты здесь?
— Отпущен на оброк.
— А где твой паспорт?
— У хозяина, мещанина Пименова.
— Позвать Пименова. Ты Пименов?
— Я Пименов, — говорит хозяин.
— Давал он тебе свой паспорт?
— Нет, не давал он мне никакого паспорта.
— Что-то ты врешь? — говорит исправник, прибавляя крепкое словцо.
— Так точно, не давал я ему, а отдал звонарю Антону Прохорову.
— Позвать звонаря. Ты звонарь?
— Я звонарь.
— Давал он тебе паспорт?
— Не получал я от него никакого паспорта.
— Что же ты опять врешь! — кричит исправник, добавив крепкое словцо. — Где твой паспорт?
— Он у меня был, да, видно, я его обронил...
— А солдатскую шинель, — спрашивает исправник, загвоздив в придачу еще раз крепкое слово, — зачем стащил? Да из церкви железную кружку с медяками.
— Никак нет, — бойко отвечаешь ты, — к воровскому делу не причастен.
— А почему шинель у тебя нашли?
— Может, подкинул кто-нибудь...
— Ах ты бестия, бестия! А ну, набейте ему на ноги колодки да сведите его в тюрьму!..
— Извольте! Я с удовольствием, — весело говоришь ты и, вынув из кармана табакерку, дружески потчуешь двух каких-то инвалидов, набивающих на тебя колодки...
...А потом препровождают тебя из тюрьмы Царевококшайска в тюрьму Весьегонска...
...А из тюрьмы Весьегонска в тюрьму еще какого-нибудь города. И гоняют тебя, непутевого, вместе с такими же, как ты, беглыми, из конца в конец по всей Руси...
— Эхе-хе! Уже двенадцать! — позевывая, сказал Чичиков, взглянув на часы. — Что же я так закопался, — усмехнулся он и стал укладывать в шкатулку записочки. — Еще бы пусть дело какое, а то ни с того ни с сего загородил околесицу... Экий я дурак в самом деле.
Закрыв шкатулку, Чичиков потянулся, сладко зевнул и, задув свечи, накрылся одеялом и заснул крепким сном...
И престранный сон приснился Чичикову. Будто бы он вместе с Петрушкой появился на кладбище с покосившимися крестами и, встав на одну из могил, что повыше, оглядел будто бы кладбище и приказал Петрушке «произвести поголовную перекличку»...
Петрушка важно развернул бумагу, что была у него под мышкой, и начал громко выкликать:
— Петр Савельев Неуважай-Корыто! — крест на одной могиле зашатался, и из могилы, радостно отряхиваясь, появился здоровенный мужик с бородой...
— Каретник Михеев! — кричит Петрушка. Из другой могилы, приподнимая над собой березовый крест, появился невзрачный рыжеватый Михеев.
— Пробка Степан! Максим Телятников! Григорий Доезжай-Недоедешь! Абакум Фиров! Еремей Корякин! — продолжает выкликать Петрушка...
И из разных могил один за одним вылезают усатые, бородатые мужики, одетые в одинаково серые, покойницкие, холщовые рубахи и штаны. Отряхнувшись от земли, мужики кланяются в пояс стоящему на возвышении своему новому барину, приятельски здороваются друг с другом, некоторые закуривают...
— Елисавет Воробей! — заканчивая перекличку, выкликает Петрушка. Из последней, самой тощей могилы вылезает полнотелая баба... Среди мужиков-покойников смех, восклицания:
— Фу ты пропасть! Баба! — поражается Чичиков. — Откуда она? — грозно спрашивает Петрушку.
— Написано: Елисавет Воробей, — оправдывается Петрушка, показывая список.
— Подлец Собакевич! Вычеркнуть! — приказывает Чичиков.
Петрушка вычеркивает... И баба, всхлипнув, под хохот мужиков проваливается обратно.
— Смирно! — кричит Петрушка, наводя порядок.
Покойники присмирели, вытянулись...
— Здорово, братцы! — весело здоровается с ними Чичиков.
— Здравия желаем, ваше... ди... тель... ство!.. — дружно, по-солдатски отвечают они.
— В Херсонскую губернию!.. Шагом!.. Марш! — командует Чичиков.
