– Мне он такого не говорил. Хотя я знаю – это теория о переселении душ. Значит, ему после контузии что-то открылось, – задумчиво сказала Александра. – У твоих маленьких глаза Адама. Такие же эмалево-синие, печальные, с легкой раскосинкой, значит, и душа будет его. Говорят, глаза – зеркало души… Неужели он два года пластом лежал?
– Ну не два. Наверное, год и восемь или девять месяцев.
– Пролежни были?
– Ты что?! Мы с тетей Глашей знаешь как следили за этим!..
– Царство небесное ей!..
Разговоры у них в ту ночь шли вразброс, что называется, с пятого на десятое. Но поскольку молчать друг с другом им было легко, то молчание между словами скрепляло их воедино.
– Когда Алеша поднялся, Иван Ефремович Воробей, я говорила, взял его в пастухи. А однажды, ближе к вечеру, они с Воробьем поехали на линейке в баню комбикормового завода и у кладбища спасли от смерти Витю-гада. Петя и его отец кол ему промеж ног забивали осиновый. Ну Воробей и Алеша спугнули их, а Витю подобрали с дороги, погрузили на линейку и привезли в медпункт. Алеша оперировал, Семечкин и Воробей ему помогали. Спасли гада на свою голову. В тот же вечер Семечкин назначил Алешу фельдшером вместо Вити-гада.
– А за что они ему осиновый кол?
– За что? Витя-гад с Петиной младшей сестренкой Зоей спутался, она забеременела. Он сделал ей аборт, и она умерла. А потом и ее мать с горя умерла. Вот за это.
– В медпункте делал или дома?
– Вроде в медпункте.
– Тогда странно, что умерла.
– Вот и Алеша так говорил: странно… Где он сейчас? То, что жив, я точно чувствую.
– И я, – сказала Александра.
– А у тебя родители в Москве? – спросила Ксения.
– Мама со мной, а папа погиб еще в Гражданскую, когда я была малюткой.
– А мой папа погиб в эту, в Отечественную. Сначала перед войной его посадили, а в мае сорок первого выпустили. На второй день войны призвали, и он скоро погиб, еще в Смоленске. Мы сюда эвакуировались, а дальше ехать не было денег. Область была под немцем, а наш краешек они не зацепили. Это хорошо, и тогда, конечно, было хорошо, но сейчас особенно – нашим можно в институт поступать, а у меня подружка из соседнего села, они были в оккупации, и ей из-за этого теперь в институт нельзя.
– Почему?
– А кто его знает! Нельзя – и все. Наверное, считается, если человек был в оккупации, то он как бы порченый.
– Дурь! – в сердцах произнесла Александра.
– Дурь не дурь, а ей отказали даже в приеме документов. И мне откажут – Алеша по плохой статье пошел.
– А что, бывают хорошие статьи?
– Бывают. Убийство на почве ревности…
– Дурь! Ты будешь учиться в Москве – сто процентов! Не обязательно им все докладывать: кто, и что, и как – совершенно не обязательно.
– Я не откажусь от Алеши! – Голос Ксении прозвучал глухо, почти враждебно.
– А я не призываю тебя отказываться. Я просто хочу, чтобы ты взглянула чуть шире: почему мы должны и устно и письменно исповедоваться перед этими негодяями? Чтобы выжить, мы не должны предавать, но схитрить обязаны. Алеша хотел, чтобы ты училась?
– Очень. Он так мне и говорил: я мечтаю, чтобы ты выучилась.
– Вот и будешь учиться. Тут обсуждать нечего. Я выполню его волю. Ты школу-то окончила?
– На «отлично».
– Значит, в этом году приедешь поступать.
– А Адьку с Сашкой куда?
– У бабушки и прабабушки побудут. Они что – против?
– Они не против. Они только и говорят: учись, Ксения… В этом году не приеду. Таких маленьких я их не оставлю на маму с бабушкой. В следующем – может, а лучше в сорок девятом, если голода не будет.
– Не будет! – уверенно пообещала Александра, словно быть голоду или не быть зависело от нее лично, а не от партии-правительства.
– Хорошо бы! – вздохнула Ксения. – Тогда и Алеша выживет. Слушай, Саша, а как ты мне предлагаешь схитрить?
– Пока не знаю, но придумаем обязательно. Адам ведь жил под чужой фамилией, и я…
– Нет! – горячо прервала ее Ксения. – Это мне не подходит. У меня отец – Половинкин, муж – Половинкин, и я всю жизнь буду…
– Тогда напиши в анкете «пропал без вести» – это ведь так и есть, для тебя, во всяком случае… Ну, в общем, сейчас этим не заморачивайся. Я все продумаю основательно, найдем выход, у меня есть с кем посоветоваться.
Помолчали.
– Извини за вопрос: а у вас детей не было?
– Когда госпиталь переехал, я поняла на новом месте, что забеременела. На третьем месяце полагается демобилизация. Грищук подготовил документы, а я упала в окоп – и выкидыш…
Далеко-далеко, в стороне оврагов и перелеска, с мощным гугуканьем прокричала какая-то птица.
– Скоро полночь, филин собрался на охоту, – сказала Ксения.
– Ты молодец – птиц знаешь, а я московская бестолочь.
– Я этим Филей свою малышню пугаю. Как-то однажды они долго не спали, баловались и услышали его. Испугались, жуть! С тех пор я их пугаю: «Спите, а то Филя прилетит!»
– Помогает?
– Еще как! Они сразу носы под одеяло – и спят. Первые пять минуток вид делают, а потом скоренько засыпают. Как жаль, что у тебя не родился маленький! Сейчас бы у моих старший брат был или сестра, – простодушно добавила Ксения и прикусила язык, испугавшись своей нечаянной бестактности.
На этот раз замолчали надолго.
