Луна стояла над колокольней Сен-Пьер-дю-Буа, когда сержант замка Рокен, подняв уже до половины подъемный мост, вдруг различил у входа в бухту, подальше Верхнего Канэ, ближе к Самбюлю, парусник, который, казалось, шел с севера на юг.
На южном конце Гернсея, за Пленмоном, где берег круто обрывается в море, есть залив, усеянный бездонными ямами и высокими скалами; в глубине его существует не совсем обычная пристань, которую один француз, живущий на острове с 1855 года, — быть может, тот, кто пишет эти строки, — окрестил «Пристанью на четвертом этаже»; название утвердилось, оно общепринято и теперь. Эта пристань, именовавшаяся в ту пору Круча, представляет собой скалистое плато, полуестественное, полуискусственное, и возвышается футов на сорок над уровнем моря; две прочные дубовые доски, установленные параллельно и наклонно, связывают ее с океаном. Лодки поднимаются с моря вручную по доскам, на цепях и блоках, и тем же способом спускаются, как по рельсам. Для людей устроена лестница. В те времена этот порт облюбовали контрабандисты. Он был малодоступен и потому удобен для их целей.
Часам к одиннадцати контрабандисты, вероятно, те самые, на которых рассчитывал Клюбен, собрались со своими тюками на скалистой площадке Кручи. Перевозчики контрабанды не дремлют: они были начеку. И их удивил парус, внезапно вынырнувший из-за темной громады Пленмонского мыса. Светила луна. Контрабандисты следили за парусом, опасаясь, не вздумалось ли какому-нибудь береговому сторожу, вести наблюдение из засады у Большого Гануа. Но парусник миновал Гануа, оставил позади на северо-западе Бу-Блондель и исчез в открытом море, в синеватой дымке, затушевавшей горизонт.
— Куда к черту несет эту лодку? — переговаривались контрабандисты.
В тот же вечер, чуть закатилось солнце, кто-то постучал в дверь «Дома за околицей». То был подросток в коричневой одежде и желтых чулках, — по-видимому, причетник приходской церкви. Двери и ставни «Дома за околицей» были наглухо заперты. Старая рыбачка с фонарем в руке, бродившая по отмели в поисках «плодов моря», окликнула юношу и обменялась с ним следующими словами у самого входа в дом Жильята:
— Чего тебе нужно, малый?
— Нужен здешний хозяин.
— Никого тут нет.
— Где же он?
— Кто его знает!
— Завтра-то он будет?
— Кто его знает!
— Может, он уехал?
— Кто его знает!
— Видите ли, тетушка, его хотел навестить новый приходский священник, его преподобие Эбенезер Кодре.
— Кто его знает!
— Его преподобие послал меня узнать, будет ли хозяин «Дома за околицей» завтра у себя.
— Да кто его знает!
Целые сутки месс Летьери не спал, не ел, не пил; поцеловав в лоб Дерюшетту, он осведомился, нет ли известий о Клюбене, затем подписал заявление о том, что не намерен подавать никакой жалобы на Тангруйля, и выхлопотал ему свободу.
День он провел в конторе Дюранды, опершись на стол, полусидя, полустоя, и кротко отвечал тем, кто с ним заговаривал. Впрочем, человеческое любопытство было удовлетворено, и «Приют неустрашимых» опустел. В готовности посочувствовать чужому горю скрыто желанье обо всем разведать. Двери затворились; Летьери остался вдвоем с Дерюшеттой. Огонек, мелькнувший было в глазах Летьери, погас; они снова были полны скорби, как в первые часы после свершившейся катастрофы.
Встревоженная Дерюшетта, по совету Грас и Дус, молча положила перед ним на стол чулки, которые месс Летьери вязал в ту минуту, когда пришла печальная весть..
Он горько усмехнулся и сказал:
— Право, вы считаете меня дураком.
Помолчав с четверть часа, он добавил:
— Причуды хороши, когда человек счастлив.
Дерюшетта убрала чулки и, воспользовавшись случаем, убрала заодно компас и судовые документы, на которые месс Летьери смотрел чересчур упорно.
После обеда, незадолго до вечернего чая, дверь отворилась, и вошли двое в черном — старик и молодой.
Молодого, вероятно, читатель уже приметил в ходе нашего повествования.
У обоих посетителей была строгая осанка, но строгая по-разному: серьезность старика, так сказать, соответствовала его общественному положению; серьезность юноши — его характеру; одна дается саном, другая — мыслью.
Судя по их одежде, оба были духовными особами, оба исповедовали официальную религию.
