Тетя Нюся в море не плавала, а ходила с палкой по берегу и сгребала в кучки нанесенные приливом водоросли. Не в пример Марии, плавала тетя Нюся плохо, едва держалась на воде, но, оставаясь на берегу и сгребая водоросли, тетя Нюся все время держала компаньонку в поле своего дальнозоркого зрения, хотя, конечно, не дай бог что, ничем бы не смогла ей помочь… смогла не смогла, а всегда была начеку.
– И что ты меня как козу пасешь, ходишь с палкой по берегу! – обычно смеялась Мария, обнаженная выходя из синего моря на берег во всем великолепии и силе хорошо сохранившейся, моложавой женщины за пятьдесят.
– Козу не козу, а без присмотра тебе никак нельзя, – протягивая ей махровый халат, отвечала тетя Нюся. – Скоко тебе талдычу: купи мне лодку, купи кругов спасительных. Я с лодкой умею управляться, я много рыбачила по лиманам и с отцом, и с братьями – царство им всем небесное! Купи мне лодку!
– Куплю, куплю, – всякий раз обещала Мария и тут же забывала о своем обещании.
Наконец тетя Нюся все-таки вынудила ее купить легкую спасательную лодку, обитую изнутри толстой гофрированной резиной, точнее, прорезиненной тканью, отличную лодку с большим запасом прочности и легкими веслами. В придачу к лодке было куплено и несколько пробковых поясов – спасай не хочу! Правда, с тех пор ничего не изменилось: Мария все так же заплывала к горизонту, дальнозоркая тетя Нюся все так же смотрела за ней из-под руки и ходила с палкой по берегу, а лодка лежала, перевернутая голубым днищем вверх, у каменной лестницы, а под лодкой – весла и пробковые пояса.
Смотритель виллы распорядился сделать над лодкой камышовый навес, точнее, не камышовый, а плетеный из стеблей сорго, которое на вилле Ave Maria забила маленькая нежная люцерна, а вообще по берегу было его предостаточно. Навес соорудили для того, чтобы лодка не рассохлась под палящими лучами июльского и августовского солнца. На том и закончилась эпопея с лодкой, так она и лежала с тех пор под навесом, и ее даже ни разу не спустили на воду. Словом, все это было хоть и на Лазурном Берегу Франции, но очень по-русски.
Тетя Нюся тешилась огородом, а Мария Александровна заполняла свои дни чтением русской классической литературы, в обилии закупленной ею в букинистических лавках Ниццы, Канн, Марселя. Что-то привозил из Парижа управляющий мсье Мишель. В основном это были дореволюционные издания со старой, привычной с детства орфографией русского языка. Иногда попадались и совсем новые книги, с новой орфографией, малопривычной, но вполне читаемой. Например, дошли до Марии Александровны и «Василий Теркин» Александра Твардовского, и «Тихий Дон» Михаила Шолохова, и «Белеет парус одинокий» Валентина Катаева. Все три книги неизвестных ей прежде новых русских авторов хотя сильно разнились по стилю и по масштабу, но произвели на Марию Александровну очень хорошее воодушевляющее впечатление. Словно освежающий душу порыв ветра из России достиг Лазурного Берега, и Мария Александровна с удовольствием и не без гордости подумала о том, что, оказывается, не оскудела русская земля талантами. У всех трех авторов какой богатый, хотя и несхожий, русский язык, сколько удали, света, сколько кромешного мрака, а все светло, как и подобает в большом искусстве. Один «Тихий Дон» чего стоит! А еще пишут в русских газетах во Франции, что «нет в новой России литературы». Оказывается, есть, да еще какая! Боже мой, сколько лжи и предвзятости в этом мире – так и поддувает из каждой щели, со всех сторон, по кругу. Неужели так будет вечно?
Занималась Мария Александровна и садом, помогала садовнику Полю, набиралась от него знаний о заморских цветах и декоративных кустарниках, украшавших виллу Ave Maria. Обычно она отдавала этим занятиям на свежем воздухе два часа в день, но, сказать по правде, душу ее они не захватывали.
Одно время она вдруг приохотилась вышивать гладью на пяльцах, как вышивала когда-то ее мать Анна Карповна. Вот это занятие больше пришлось ей по сердцу, с ним всколыхнулось что-то давнее-давнее, незапамятное, то есть стоящее не за памятью, а где-то еще дальше, в каких-то смутных глубинах давно минувшего времени. Наверное, так вышивали и бабушка, и прабабушка… Вышивала Мария Александровна с большим вкусом и все больше руины древнего Карфагена, которые когда-то писали они с Николь маслом на своих мольбертах, а мсье Пиккар, помнится, мастерски рассказывал им историю гибели Карфагена. Вышила Мария по памяти и одну из лучших своих картин того времени – «Весну в Карфагене»: мраморные пеньки колонн, зеленый мох на поваленных камнях и маленькая ящерица, греющаяся на припеке… может быть, из-за этой маленькой ящерицы и оставалось от картины не чувство безнадежной разрухи и гибели, а чувство надежды на новую весну в Карфагене…
Вышивая «Весну в Карфагене», Мария Александровна слышала, будто живой, голос знаменитого археолога мсье Пиккара, рассказывающего им с Николь на развалинах древнего Карфагена о последних днях этого великого города-государства.
