Отремонтированная каменная лестница была довольно широкой и с удобным шагом ступенек. Лестница спускалась к самому морю, порой наиболее длинные приливные волны достигали ее нижних ступеней.
Было время отлива, и на обнажившемся песке чернели неопрятные космы выброшенных на берег водорослей, остро пахнущих морской свежестью.
Доктор Франсуа спускался по лестнице впереди Марии, и она могла видеть в упор его огромную лысую голову с венчиком седых волос, голову, покачивающуюся в такт шагам, на тонкой старческой шее, как перезрелая шляпка подсолнуха на тонком стебле. При этом загорелая тонкая шея доктора торчала, как из хомута, из большого воротника полковничьего мундира, висевшего на костлявых плечах некогда упитанного и бывшего, что называется, «в теле» доктора Франсуа, знаменитого по всей Сахаре «большого доктора» – большого и в смысле медицинских познаний, и в смысле тучности его большого, крепкого тела.
На предпоследней ступеньке лестницы доктор приостановился и полуобернулся к Марии.
– Вы с мадам Нюси купаетесь в море?
– Сейчас зима, Франсуа, – усмехнулась Мария Александровна.
– Мадам Нюси крепкая женщина. Она такая веселая. Это очень важно, когда человек одним своим видом может обрадовать и обнадежить другого человека, – закончил он с пафосом, точно излагал какое-то научное открытие, сделанное им сию минуту.
– Да, да, похоже, это так, – пробормотала Мария Александровна, опуская глаза: ей стало не по себе, она утвердилась в своей догадке.
Небо и море были одинакового светло-серого цвета, и при виде того и другого становилось как-то неясно, неуютно на душе – то ли небо уходит в море, то ли море поднимается в небо… И только Мария Александровна подумала об этом, как тут же на западной кромке горизонта проклюнулась розовая точка и быстро разрослась в дымно-розовую полосу, четко отделившую друг от друга две стихии, – солнце склонилось к закату.
– Дорогая Мари, – доктор Франсуа спустился на нижнюю ступеньку лестницы.
Мария замешкалась на две ступеньки выше и теперь смотрела на старого доктора сверху вниз, и доктор Франсуа показался ей совсем маленьким на фоне бескрайних моря и неба, маленьким и даже каким-то ветхим… Почудилось, налетит смерч и унесет доктора на юг, в его любимую Сахару, к его обожаемым берберам и туарегам как одному из берберских племен.
– Дорогая Мари, – голос Франсуа странно дрогнул.
«“Дорогая Мари”, это что-то новенькое для доктора Франсуа, – подумала она с печальной иронией. – Дело ясное, сейчас будет просить руки “мадам Нюси”».
Смотреть на доктора Франсуа сверху вниз Марии Александровне было неловко, в смысле стыдно, и она спустилась на одну ступеньку. Теперь они были почти вровень, все-таки доктор хотя и усох и ссутулился, но все еще оставался рослым мужчиной.
– Мари, – доктор Франсуа взглянул ей глаза в глаза открытым и просветленным взглядом человека, взволнованного высоким чувством.
Помолчали.
– Нет Божества, Достойного Поклонения, кроме одного лишь Аллаха, и Мухаммад посланник Его, – негромко, но очень торжественно и красиво произнес доктор Франсуа по-арабски.
Помолчали.
– Как я понимаю, вы приняли ислам?[26]
Доктор Франсуа утвердительно кивнул. По его глазам было видно, что он не ждет мнения Марии, а просто счел нужным сообщить ей об этом важном решении в его жизни.
– Бог один для всех, но не все об этом знают, – проговорила Мария по-русски.
– Я не все поняли? – так же по-русски спросил ее доктор Франсуа.
– Бог един для всех, – сказала Мария по-французски.
И вдруг они оба повернулись лицом к морю и увидели, как прямо на их глазах дымно-розовая полоса заката стала фиолетовой, а потом ярко-зеленой.
– Полоса света между небом и морем зеленая, как знамя ислама, – едва слышно проговорил Франсуа, – добрый знак в моей жизни. Слава Аллаху!
– Похоже, очень, – согласилась Мария, но ее слова заглушил шорох набежавшей волны. Остро пахнуло морской свежестью. Солнце зашло, море слилось с небом или небо с морем: все едино.
Кто же спорит? Конечно, жили Мария и тетя Нюся хоть и почти в раю, и на всем готовом, и богато, и при добром здравии, но как-то пусто.
Однажды, гуляя по берегу вдоль неровной кромки слабого прибоя с его легким шипением и шорохом сходящих на нет волн, гаснущих в полуметре от ног Марии, она вдруг подумала о том, что, наверное, главное в этой жизни желать, а не иметь. Да, главное – желать. А она, выходит, растратила свои желания и перестала удивляться еще до старости, и теперь, вроде, многое у нее есть, да ничего не хочется, а жить-то надо… И не в ее власти распорядиться своей жизнью – Бог дал, Бог и возьмет, когда придет время. Хорошо, что рядом с ней моторная тетя Нюся – она и опора, она и пример того, что нужно жить ради жизни.
«Жизнь продолжается рассудку вопреки», – промелькнула в памяти строка русского поэта-эмигранта.
тут же, как волна догоняет волну, накрыли ее две другие строчки этого же поэта[27].
