Том 9. Драматургия (86) полностью

Бирман ошиблась. Постановка получила довольно большую прессу. Рецензент газеты «Вечерняя Москва» писал: «1. Пьеса. <…> Тут три элемента – любовь, книга и быт „золотого века“ Екатерины. И, к сожалению, больше всего представлена книга. Цитаты плюс стилизация ослабляют и без того слабо выраженное действие и получается разбавленный литературным чтением водевиль или что-то вроде инсценированной новеллы. С идеологической точки зрения, пьеса после переделки не вызывает ни одобрений, ни возражений, поскольку в наше безрепертуарное время нельзя волноваться из-за всякой ординарности.

Площадка. Полный ход назад если не к Островскому, то ко времени до „Эрика“. Живописец вместо конструктора. А, может быть, немножко и конструктор в роли живописца.

Игра. <…> Актерская игра, методы игры представляют из себя какую-то странную смесь. Тут и приемы времени Лентовского, тут и современная техника, до чаплиновской включительно» («Вечерняя Москва», 1924, 5 января).

Суровая оценка пьесы и спектакля была дана в газете «Правда»: «1-я студии МХТ всегда оставалась наиболее верной традициям Художественного театра как в выборе пьес, так отчасти и в их сценической трактовке. И тем более приходится недоумевать проскочившей между „Королем Лиром“ и готовящимся „Гамлетом“ новинке „Любовь – книга золотая“. Эту последнюю трудно, собственно, назвать пьесой. Это небольшой легковесный „пустячок“, место которому скорее в „Кривом Джимми“, чем в 1-й студии, стоящей в ряду наших показательных государственных театров <…> Необходимо отметить попытки постановщиков и артистов 1-й студии к некоторому „социальному психологизму“ с тем, чтобы в бытовых картинах хоть немного отразить рабство крепостников. Кроме того, отходом от напечатанного текста пьесы постановщики хотели показать не „добродетельнейшую матушку-Екатерину“, а взбалмошную Мессалину. Но все эти усилия и переделка сводятся на нет пустотой фабулы пьесы и не делают поэтому последнюю более приемлемой и полезной» («Правда», 1924, 8 января).

В 1936 году Толстой основательно переработал пьесу. Заметно изменился подход к историческому прошлому, главную роль начал играть сатирический элемент. Наибольшим изменениям подвергся образ Екатерины: в ней проявились злые и хищные черты крепостницы, самодержицы.

Печатаются по тексту: Пьесы.

(1) Роброн – старинное женское платье с фижмами (каркасом).

(2) Распояской – без пояса.

(3) Бзника – черный паслен. Приторно-сладкая ягода, от которой слабит.

(4) Покров – церковный праздник, отмечавшийся 1 октября ст. ст.

Петр Первый^*

Впервые – третий вариант – журн. «Молодая гвардия», 1938, № 3. Первый вариант – пьеса «На дыбе» – был создан Толстым в 1928–1929 годах. Второй вариант – пьеса «Петр I» – создан в 1934–1935 годах. Эти три редакции сильно отличаются друг от друга.

Пьеса «На дыбе» своей концепцией исторических дел Петра вызвала резкую критику. A. M. Петровский в журнале «Книга и революция» (1929, № 5) писал: «…автор „Хождения по мукам“ в интереснейшей и сложнейшей эпохе расцвета российского торгового капитала, в эпохе революционной ломки общественных отношений и быта разглядел только ужас, тяжесть ломки и ее трагизм для консервативных групп. Работа Петра представлена в плоской шаржировке. В общем Алексей Толстой, как и следовало ожидать, сравнительно недалеко уходит от Мережковского».

Пьеса была поставлена в 1930 году на сцене МХАТ-2. О пьесе и спектакле в очень резкой форме высказалась газета «Правда» (1930 11 марта). Л. Чернявский в заметке «Реставрация мережковщины» отметил, что «пьеса Толстого типичный образец буржуазно-ограниченного подхода к узловым моментам исторического процесса. Пытаясь преодолеть монархическо-полицейский „исторический“ канон, изображавший Петра в духе самодержавного величия, царственного опрощенства <…> христианского самоотвержения в интересах ближних <…> Толстой проявляет полную неспособность перешагнуть через другой, не менее реакционный образ Петра, сочиненный российским либерализмом, ныне облачившимся в сменовеховские одежды <…> Если взять второй по важности сценический образ спектакля – царевича Алексея <…> то и здесь было бы бесполезно искать отчетливого показа тех реакционных социальных сил, которые двигали беспомощной фигурой Алексея <…> И здесь художественная и идеологическая дефективность спектакля сказывается со всей остротой».