— Развѣ я ихъ отъ себя отставлю! — увѣреннымъ тономъ воскликнулъ Коссъ. — А обо мнѣ нечего безпокоиться, я найду себѣ мѣсто…
Они дошли до перекрестка, откуда ихъ дороги должны были разойтись въ разныя стороны.
— Ну, прощай, Коссъ! — сказалъ Вихницкій, — Что намъ ссориться? — прибавилъ онъ болѣе примирительнымъ тономъ. — Ты идешь вправо, а я влѣво. Земля гладка и кругла. Быть можетъ, мы и встрѣтимся на другой сторонѣ.
— Прощай! — отозвался Коссъ тоже болѣе спокойнымъ тономъ.
Противно американскому обычаю, они пожали другъ другу руки и пошли, каждый по своей дорогѣ. Кругомъ было тихо и темно. Черезъ минуту только отдаленный шорохъ возвѣщалъ каждому изъ нихъ, что его бывшій спутникъ идетъ своей дорогой по гладкой и круглой землѣ, гдѣ людямъ предуготованы самыя неожиданныя встрѣчи.
На другой день вечеромъ Вихницкій пріѣхалъ въ Нью-Іоркъ вмѣстѣ съ Мишей. Родные мальчика не только не ставили никакихъ затрудненій, но Ровенскій даже приходилъ поблагодарить Вихницкаго за то, что онъ взялъ на себя заботу о Мишѣ.
— Берите его! — сказалъ онъ въ заключеніе, чувствительно пожимая руку молодому человѣку. — Можете его бить, терзать, рвать у него мясо клочками, только доведите его до настоящаго дѣла!
Въ Ноксвилѣ считали Вихницкаго солиднымъ молодымъ человѣкомъ, быть можетъ, благодаря его замкнутости и серьезному виду. По поводу его отъѣзда даже прошелъ слухъ, что онъ приглашенъ въ Россію на спеціальное мѣсто.
Пароходъ, на которомъ они собирались уѣхать, уходилъ черезъ нѣсколько дней, и Вихницкій остановился на это время у своей сестры. Она была замужемъ за типографщикомъ, который выбился изъ простыхъ рабочихъ и понемногу поднимался вверхъ по соціальной лѣстницѣ. Мужъ и жена съ головою ушли въ американскую дѣловитость и не понимали ничего, кромѣ накопленія. Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, по склонности американцевъ соединять разнообразныя предпріятія, они устроили маленькій, но очень приличный, почти добродѣтельный кафе-шантанъ. Пѣсни и жесты актрисъ на открытой сценѣ были такъ умѣренны, что матери семействъ имѣли полную возможность посѣщать это заведеніе вмѣстѣ съ дѣтьми. Поэтому новое предпріятіе стало сразу давать прекрасные сборы.
Родные не понимали Вихницкаго, но не пробовали спорить. Они смотрѣли на него съ сожалѣніемъ, почти какъ на помѣшаннаго. Америка для нихъ была богатая, тучная страна, почти обѣтованная земля, гдѣ каждый трезвый и проворный человѣкъ можетъ такъ легко разбогатѣть.
Россія представлялась имъ только, какъ «черта осѣдлости», наполненная строгими чиновниками и толпами русскихъ «гоевъ», готовыхъ всегда произвести погромъ, и они никакъ не могли понять, какъ это молодой человѣкъ, выросшій въ Нью-Іоркѣ и даже не знающій ничего, кромѣ Америки, хочетъ вернуться туда, въ эту ужасную «черту». Эта точка зрѣнія была нѣкогда привезена изъ Европы. Она сохранилась во всей своей чистотѣ у разжившихся лавочниковъ, которымъ Америка давала слишкомъ много успѣха, чтобы они могли тосковать о Старомъ Свѣтѣ.
По-своему, родные глубоко сожалѣли Вихницкаго и готовы были ему помочь, чѣмъ возможно. Зять было предложилъ ему денегъ, но у Вихницкаго было довольно на дорогу для себя и для мальчика, и онъ съ благодарностью отказался.
Пароходъ долженъ былъ уйти только черезъ три дня. Въ нѣсколько часовъ Вихницкій покончилъ нѣкоторыя личныя дѣла, взялъ деньги изъ банка, купилъ билеты, даже уложилъ вещи и книги, которыя собирался взять съ собою въ Россію. Ихъ было немного, ибо онъ жилъ, какъ живутъ молодые учителя въ Америкѣ, которые переѣзжаютъ съ одного конца континента на другой съ запасной парой платья и тремя рубахами въ чемоданѣ. Дѣлать больше было нечего; Вихницкому не сидѣлось дома, ибо дома ему приходили въ голову мысли, а онъ уже все передумалъ и рѣшилъ, и не хотѣлъ возбуждать въ своемъ умѣ новыхъ вопросовъ. Идти къ кому-нибудь въ гости тоже не хотѣлось. Вихницкій сознавалъ себя уже не принадлежащимъ къ этому міру и чувствовалъ, что ему не о чемъ разговаривать съ его жителями. Онъ былъ, какъ живой призракъ среди живыхъ людей, и ихъ интересы были для него теперь еще болѣе противны и чужды, чѣмъ раньше.
Мальчикъ, напротивъ, не выказывалъ нетерпѣнія. Вмѣсто оживленія, какъ можно было бы ожидать при такой перемѣнѣ обстановки, онъ обнаруживалъ странную, даже меланхолическую молчаливость. Послѣ обѣда онъ усѣлся въ уголку съ своей скрипкой въ рукахъ, и принялся наигрывать концами своихъ пальцевъ на тонкихъ струнахъ что-то очень тихое, жужжащее и странное, какъ будто мурлыкалъ самъ себѣ колыбельную пѣсенку. Въ концѣ концовъ Вихницкій оставилъ его дома и пошелъ бродить по городу, куда глаза глядятъ.
