Я отнесся къ своему положенію серьезно. Я думалъ: здѣсь, въ Харьковѣ, насъ знаютъ. Мы обезпечены отъ дурного обращенія съ нами. Тамъ, на далекомъ пути до карійской каторги, все можетъ быть. Попадется начальникъ конвоя, потребуетъ снять шапку. Я не сниму. И будетъ повтореніе боголюбовской исторіи.
Лежа ночью на койкѣ, я рѣшилъ для того, чтобы не снимать шапки, не надѣвать ея вовсе.
Въ то время политическимъ, какъ и всѣмъ вообще каторжанамъ, брили половину головы. Я стригъ другую до корня и носилъ ермолку. Потомъ, на поселеніи, голова моя привыкла настолько къ холоду, что шапка стала для меня непріятной обузой».
— Да вы бы носили самую легкую шапку!..
— Это для меня невозможно. Это, значитъ, — въ угоду неизвѣстно кому, я долженъ носить то, что мнѣ непріятно. На это я никогда не соглашусь.
«Голова — часть тѣла настолько приличная, что прикрывать ее нѣтъ нужды. Теперь для меня борьба за право не носить шапки стала органической потребностью. Въ этомъ часть моей личности».
— Есть другія болѣе серьезныя права. За нихъ надо бороться!
— Боритесь. Я борюсь за одно. Вы боритесь за другое.
Можно ли ходить по улицамъ Петербурга безъ шапки? Кириловъ ходитъ и попадаетъ въ участокъ. Описать всю безшапочную эпопею нѣтъ возможности. Кириловъ принесъ мнѣ цѣлый ворохъ замѣтокъ по этому поводу. Я передамъ только одинъ эпизодъ, по возможности, собственными словами Кирилова:
— «26 сентября, десятый часъ утра. Около Аничкова моста меня нагоняетъ городовой.
— Тебѣ нельзя ходить здѣсь. Сворачивай на Караванную.
— Мнѣ нужно на пріемъ въ общій департаментъ министерства внутреннихъ дѣлъ.
— Тебѣ говорятъ, сворачивай.
Обращаюсь къ околоточному:
— Скажите, пожалуйста, почему я не имѣю права идти по Невскому?
— Что такое?.. Зачѣмъ безъ шапки?..
— Мнѣ нужно въ министерство…
— Что, въ министерство?.. Отведите его въ участокъ…
Въ участкѣ часть комнаты отгорожена желѣзными прутьями сверху до низу. Въ загородкѣ стоитъ скамья. На ней могутъ помѣститься три человѣка. Четвертый можетъ встать у стѣны, между скамьею и печью. Три человѣка сидятъ въ клѣткѣ. Остальныхъ держатъ снаружи. Освобождается вакансія въ клѣткѣ и вотъ изъ наблюдателя становишься звѣремъ.
Товарищи мои по клѣткѣ были несчастные, потерянные для общества люди.
Одинъ былъ жуликъ въ студенческой формѣ, другой — нищій босякъ.
Съ первымъ у насъ завязался разговоръ о смыслѣ и дѣли жизни.
Босякъ разсердился.
— Задушилъ бы я васъ съ вашей философіей вмѣстѣ. Черта ли въ ней? Тутъ бы вырваться поскорѣй. Ей-Богу, задушу.
Онъ сердился на меня. Я своей фигурой, своими словами что-то поднималъ въ его душѣ, что-то будилъ.
Три часа дня. Рѣшетка отворилась. Меня вывели изъ клѣтки.
Спрашиваю въ конторѣ: — Скажите, пожалуйста, причину моего ареста.
— Ну, иди, не разговаривай. Некогда съ вами возиться.
Идемъ по Садовой во 2-й Спасскій участокъ. Пришли.
— Этого зачѣмъ къ намъ? — спросилъ секретарь.
— При протоколѣ приставъ прислалъ, — отвѣчаетъ конвоиръ.
— Могу ли просить васъ сообщить мнѣ протоколъ?
— Обыщите его.
Я самъ вынимаю все, что у меня имѣлось: 37 руб. 34 коп.
Меня ведутъ.
Темный коридоръ изгибается колѣномъ. Дверь открылась. Я вошелъ въ помѣщеніе, еще болѣе темное. Фигуръ не видно. Слышны голоса тѣней. Дверь затворилась за мной.
— 37 рублей 34 копейки! — говоритъ кто-то изъ арестованныхъ, — и сидитъ здѣсь! Ахъ ты, пустая голова. Да, я бы имъ показалъ, кто я. Я бы далъ себя знать! Видали такого дурака! Съ такими деньгами придти сюда!
Голосъ привѣтствуетъ меня изъ угла камеры. Глаза понемногу привыкаютъ. Я вижу фигуру на скамьѣ у стѣны. Человѣкъ говоритъ сердито и каждую фразу приправляетъ крѣпкимъ словомъ по моему адресу.
— Убивалъ бы такихъ негодяевъ. Вишь настрѣлялъ. А безработному человѣку копейки не дастъ.
— Не дамъ. Какой ты безработный!
— Вотъ они какіе, — и опять крѣпкое слово.
— Да бросьте спорить, — говоритъ молодой человѣкъ, по виду и костюму мелкій приказчикъ.
— Теперь хозяинъ разсчитаетъ, — тоскуетъ другой, полотеръ.
— Ѣсть хочу, — крикнулъ кто-то. — Ведите скорѣе въ Спасскую часть. Ужинъ прозѣваемъ.
— Стучите въ дверь, пусть отправляютъ скорѣй.
Двери отворялись, однихъ приводили, другихъ уводили.
— Ѣсть хочу! — опять крикнулъ кто-то изъ мрака камеры по направленію къ дверному окну.
— Кто хочетъ поѣсть, я могу дать сахарнаго песку.
У меня въ торбѣ было два фунта сахарнаго песку.
— Чего, сахарнаго песку? Развѣ это ѣда? — спросилъ полотеръ.
— Поѣшьте немного, аппетитъ перебьетъ. Сахаръ сытная вещь.
Поѣли сахарнаго песку. Полотеръ поблагодарилъ. Часы шли медленно. Всѣ молчали. Цѣлый день я пробылъ на ногахъ. Садиться опасался, чтобы не набраться насѣкомыхъ. Теперь я присѣлъ на полу на корточки. Приказчикъ тоже не садился, онъ ходилъ по комнатѣ и въ темнотѣ раза два натыкался на меня. „Безработный“ храпѣлъ подъ скамейкой.
