Томас Чаттертон полностью

Барретт. Нет, никогда… Невозможно, чтобы ты был автором всего этого.

Бергем. Пойдемте, сэр.

Томас. Сочинения Роули будут опубликованы под моим именем.

Кэткот. Мы ниничего не додобьемся. Попойдемте.

Барретт. Парень спятил. Я должен подумать, как с ним поступить…

Бергем. Идемте с нами, сэр.

(Бергем тянет Барретта за собой. Вместе с ними уходит и Кэткот).

Томас (взвешивает на ладони монеты). Это утяжелит сумму, отложенную для путешествия.

Уильям Смит (входит в комнату). Я должен поговорить с тобой, Томас.

Стараямиссис Чаттертон (поднимается со стула, шаркает к двери). Пойду на кладбище к дяде Ричарду. Там все-таки меньше жути…

Уильям. Если можешь, послушай меня. У глупца тоже есть рот. И сердце. Хотя заслуживающие упоминания мысли мне в голову не приходят. Еще два-три года, и я стану Кабыкто, у которого на лице написано, что он в вечности не останется. Ты же поэт, ты сделан из другого теста, чем заурядные люди.

Томас. К чему ты клонишь?

Уильям. Не знаю почему, но я тебе предан: всегда готов помочь, без надежды на выгоду для себя… Я тебе придан… еще со времени долгих ночей в дортуаре Колстонской школы. Между нами было взаимопонимание. Теперь ты изменился, Том. У тебя жесткое, пугающе жесткое лицо. В эти последние недели я пытался как-то вкрасться тебе в душу; но ты не подпускаешь к себе, ты рассеян, у тебя призрачно-застывший взгляд.

Томас. Да, так и есть. В этом я похож на императора Нерона.

Уильям. Не понимаю.

Томас.

Он был поэтом — возможно, не хуже и не лучше меня. Кто знает? Был человеком, не хуже и не лучше меня. Кто знает?

Уильям. Твои мысли перескакивают с пятого на десятое.

Томас. Бристоль для меня тесен. Здесь все пошло наперекосяк. Мне не верят относительно Роули. Я хочу в Лондон. Хочу, чтобы мои произведения напечатали.

Уильям. Лондон — предполагает разлуку.

Томас. У меня нет выбора.

Уильям. Бристоль до сей поры тебя кормил. Из Лондона ты хлеб насущный не получал.

Томас. Там большие типографии и издательства. У меня наметились кое-какие связи. Были и выгодные предложения. Я еду не в неизвестность. Десятки писем, отосланных мною, подготовили почву для моего приезда. Там уже произносят вслух мое имя. Здесь же мое перо не может сдвинуться с мертвой точки.

Уильям. А в Лондоне, думаешь, атмосфера будет благоприятней для твоего духа?

Томас. Меня влечет туда, все дело в этом влечении. Я чувствую привкус крови во рту, стоит мне вспомнить о неутоленных желаниях. Ведь Бог посылает свои создания в мир, снабдив их руками — достаточно длинными, чтобы дотянуться до всего, чего эти создания, вопреки всякому разуму, могут возжелать, поддавшись искушающим их соблазнам.

Уильям. Прими это как знак или предостережение: что сэр Хорас Уолпол[18], поначалу отнесшийся к тебе хорошо, вскоре от тебя отвернулся —

Томас. Чему тут удивляться: богатый человек с бедным сердцем…

Уильям. Издатель Додсли так и не решился напечатать твои сочинения.

Томас. Я давно переложил свое седло на мерина с политической арены. Речь всегда идет о свободе или рабстве. И у свободы отнюдь не лучшие кони.

Уильям. Ты теперь пишешь политические эссе и думаешь о девицах.

Томас. Да, я домогаюсь любви. Но обретаю только мгновения радости.

Уильям. Ты выбираешь выражения, считаясь с моей неопытностью. А почему, собственно? Тебя не раз видели в Селедочном переулке.

Томас. Кого из молодых людей Бристоля там не видели?

Уильям. Девушка из одного такого полузакрытого дома: милая, еще очень юная, добродушная, судя по всему; полненькая или, можно сказать, пышная — наверное, тоже заурядная натура, вроде меня, — которая еще два-три года назад лелеяла детские мечты, невинно укладывалась в постель — — —

Томас. Теперь преследует меня, пишет мне письма, хотя по ней уже прокатились волны мужчин: матросы и торговцы, солдаты, убежденные холостяки… Это и вправду удивительно, но отдает плохим вкусом.

Уильям (нерешительно). Как же обстоят в этом плане твои дела?

Томас. А ты еще никогда не посещал такие задние комнаты?

Уильям. Нет.

Томас. Тогда твое описание девицы вдвойне ценно. Это чистый вымысел, почти не уступающий в совершенстве вымыслу поэтическому.

Уильям. Почему ты смеешься надо мной?

Томас. Потому что, как мне думается, ты лицемер.

Уильям. Чем я заслужил такой упрек?