Когда-то давно, лет двадцать назад, сидел я на даче у нашего самодельного камина, смотрел сквозь огонь и думал о том, как все могло быть в этот тихий семейный вечер. Что нас сейчас - двое с матерью, а вокруг могли звучать детские голоса и она что-нибудь ласково выговаривала бы старшему внуку, не желающему сидеть рядом с бабушкой и пить горячее молоко перед сном, потому что еще не поздно и все играют на улице, а его не пускают! Ну, правда же, баб? Задорный мальчишеский щебет и крики за окном подтверждали - правда. И мой младший сын мог ползать по мне и моему любимому старому креслу, выражая полное согласие со старшим братом, что только дай ему и вот, сейчас, он первый поползет к свободе, только ходить еще плохо умеет, но все равно научится, и пахло бы от него детством и маминым молоком. И моя несостоявшаяся жена с улыбкой смотрела бы на эту идиллию, иронически усмехаясь, а глаза ее светились любовью, покоем и счастьем. Голоса звучали у меня в голове, голоса людей, которых никогда не было, и которым никогда не суждено было появиться на свет. А улыбку младшего сына я видел как наяву, даже зажмурившись изо всех сил. Я знал, какое это было бы счастье и не надо было матери меня в этом убеждать в тот вечер, который мы молча провели у камина. Внуков она так и не дождалась.
У меня всегда был мой дом. Светлый, просторный в солнечную погоду, теплый и надежный в ненастье. Перед домом была большая поляна, отделенная от окружающего мира забором из штакетника по грудь, с резными широкими воротами, от которых вела дорожка до самого крыльца. Вдоль всего забора тянулась дорога, а за нею были леса, поля, горы, моря и весь мир, населенный людьми. В детстве в доме жил я с родителями, на поляне гомонили, бегали, играли и боролись мои друзья, на заборе с нашей стороны сидели, как воробьи, мои приятели и весело переговаривались с друзьями друзей и их друзьями, со своими приятелями, и их приятелями, и просто со знакомыми по жизни, проходящими и пробегавшими по дороге по своим делам, спешащими в туманные дали или - только что вернувшимися из пионерского лагеря и хваставшимися открытым миром.
Поляна была огромной, забор невысоким и прозрачным, а мир добрым, удивительным и справедливым. В четвертом классе мама впервые разрешила мне самому пригласить на день рождения своих друзей и я пригласил. В нашу малогабаритку явились с поздравлениями все сорок пять человек. Там были мои школьные друзья, почти вся моя дворовая команда и, наверное, половина ребят моего возраста нашего микрорайона. Были даже двое ребят из деревни, которая тогда доживала свои последние дни и имя которой сейчас носит вся теперешняя городская окраина. Был сын путевого обходчика нашей станции, ее давно нет и вместо станции теперь метро. Мы с ним постоянно дрались, но он тоже был моим другом. И это - только мальчики, своих музыкальных девочек я приглашать постеснялся. Я тогда вообще стеснялся девчонок. И мы всех приняли, спасибо маме, и было весело, очень хорошо и совсем не тесно. Это был самый большой мой день рождения и я его запомнил на всю жизнь.
На поляне стояли столы, за ними сидели наши родственники и знакомые родителей, постоянно кто-то вбегал и выбегал - из ворот и в ворота, шла счастливая и такая естественная жизнь. И никаких киношных спецэффектов, грозы или внезапной тишины, предваряющих наступление 1941 года. К окончанию института количество друзей на поляне снизилось до человек тридцати, кто-то пришел, а кто-то тихо ушел по своей взрослой дороге, а в доме мы с мамой остались вдвоем. Война начала заполнять кладбище в тенистой роще за домом, а в дом пришел и стал жить Юра. Послевоенная жизнь мало чего изменила, кроме возраста суровых или юморных и шебутных мужчин на поляне. Зато забор был весь увешан любопытными носами, вдоль всей его протяженности постоянно шел праздник, гремели тосты и салюты, призывы всем пережениться и выпить за здоровье молодых. Запах шашлыков доносился до крыльца и отвлекал от умных мыслей сидящих на его ступеньках шахматистов и математиков. Человек пять коммерсантов все-таки перелезли через забор и от всей души угощали присутствующих вояк, поэтов и мыслителей. Потом в дом пришел дядя Коля и ушла мама. Потом ушли все и я остался один.
Сейчас я спрашиваю себя, когда же Бортэ поселилась в моем доме? Я перестал о нем думать, жил и не ощущал его вокруг. По науке, это все называется личное пространство. Дом исчез и пространство сжалось до точки в моей груди.
