А вот и поселок. Интересное название: «Моряковский затон». Помнится, в конце улицы надо повернуть в сторону магазина. Эмма подходит к дому и видит Ножовкина. В рабочей одежде она с трудом его узнает. С Ножовкиным они навещают квартиру сестры – она занята теперь Карасем. По его словам, Марта накрыла на стол и ушла приглашать гостей. Домой не вернулась…Любое совпадение имен, фамилий, мест и названий является случайным.Содержит нецензурную брань.
Ножовкин сидел на скамье у вокзала. Между ног – дорожная сумка, в голове – каша. Подавая иск, он надеялся, что судебный процесс хоть чему-то научит супругу. Однако их быстренько развели: судье не было дела до чужих детей… Короче, воспитал жену, чтоб меньше орала. А та в последнее время и вовсе спятила – твердит на каждом углу, что Ножовкин теперь ей не муж, а всего лишь сожитель. Это при двух-то сыновьях! Взять хотя бы сегодняшний день. Собрал сумку, подступил к супруге, собираясь сказать, что всё будет хорошо. При этом надеялся, что жена положит в дорогу хоть пару сухарей. Ничего подобного! Она забрала даже таблетки, что берут обычно в дорогу.
– Возвращаться будешь – сразу к себе в конуру! А к нам ни ногой! – кричала она. – К нам сюда больше не надо! И пасту мою положи обратно!
Ножовкин присел к столу. Сыновья стояли рядом. Обнимали на прощание. И говорили тихонько, что всё ерунда, что мать успокоится. Потом принесли ему пасту и кое-какие таблетки – от головной боли и для живота. И даже проводили до автобусной остановки. Хорошие у него сыновья.
Теперь можно было вообще ни о чем не думать. Трое суток – и ты в Сибири. Погода бы только не подвела.
Над станцией вдруг загремело, женский голос объявил о скором прибытии поезда. Ножовкин подхватил сумку – и на переходный мост. Оттуда щербатыми степенями книзу, бегом, поскольку поезд стоит всего три минуты.
Вагоны – с проводниками в распахнутых тамбурах – пролетели мимо, со скрежетом остановились.
Ножовкин кинулся к своему вагону.
– Билетики приготовили! – орала проводница. – Паспорта! Или документ, его заменяющий! Проходим! И ноги! Ноги, говорю, вытирайте!
Пассажиры вломились в вагон и копались теперь по своим местам. Проводница пошла вдоль вагона, собирая билеты, а поезд уже катил от города. Ту-ту, пассажир Ножовкин! Скоро ты будешь у мамы.
Он сидел на боковом месте плацкартного вагона. Наискосок от него оказалась пожилая дама-блондинка. Сидя в постели, она достала вязальные иглы и принялась за рукоделье. Это был какой-то длинный чулок. Соседка оказалась словоохотливой, и вскоре стало известно, что женщина едет до Новосибирска, что у нее там был когда-то большой дом на окраине города, а сама она работала водителем в аэропорту. Муж, по ее словам, (она называла его мужиком) оказался никудышник, и она бросила его лет двадцать назад. В городе у нее оставалась многочисленная родня, другая ее часть, как и сама пассажирка, обитала теперь в Германии: попутчица оказалась российской немкой по рождению. За границей у нее было денежное пособие и крыша над головой – на чердаке двухэтажного дома со всеми удобствами.
– Чердак здесь и чердак там – это совершенно разные вещи. – Женщина блеснула ровными зубами. – Кроме того, я пользуюсь помещением для сушки белья. Остальные немцы ими не пользуются, так что жизненного пространства мне хватает. А средства… как видите, их достаточно, чтобы съездить в Россию.
– В детстве у меня тоже был друг-немец. В деревне. Ромка Шварцкопф…
– Нас много жило в Сибири. И в Казахстане. И в здешних местах – на Волге. У меня брат до сих пор здесь живет. Он главный инженер, строил реактор.
Она вновь улыбнулась. Вероятно, у нее были искусственные зубы. Лицо между тем казалось грустным. В далеком городе ее ожидала родня, затем – перелет в Тюмень, где тоже была родня. Попутчица говорила, а сама всё косилась на девушку с парнем – те завалились вдвоем на верхнюю полку, едва уместившись, и вроде как спали.
Попутчица, отложив вязанье, вынула из сумочки фотоснимки и стала показывать их Ножовкину. Попутно она говорила про то, как хорошо ей живется в небольшом городке, как им там весело и, главное, как они обеспечены.
– Федеральное правительство заботится о нас. У нас всё есть. Абсолютно всё.
Там было всё, однако она ехала в Сибирь, где оставался в том числе бывший зять. Будучи в браке, дочь уехала вместе с матерью, тайком, и теперь тосковала о муже. Но какой это брак, если муж здесь, а жена – за границей.
– Надеется, что он приедет к ней, – продолжала немка. – А ведь он издевался над ней, пил, изменял всю дорогу. Работал на машине и с женщиной со своей работы связался, как будто моя дочь хуже той. Теперь живет один в большом доме.
– Женился, может…
– Да нет. Наши пишут, звонят – не все же уехали. Живет, говорят, Эмма Ивановна, как бирюк… Но бог с ним. Одна у меня беда, – вздыхала попутчица, – как я с вещами буду карабкаться.
– Не беспокойтесь. Вдвоем перетащимся.
– Вот и ладненько. Я буду на вас надеяться.
В Новосибирск они прибыли затемно. Выгрузив немку с вещами, Ножовкин сунул ей визитку на всякий случай, после чего бросился вдоль состава – надлежало успеть в прицепной вагон, что шел до Тайги. Ему повезло: в вагоне оказалось много свободных мест. Доплатив за проезд, он сел к окну и смотрел теперь вдоль пустынного перрона. Попутчица стояла возле вещей, и какой-то мужик укладывал их на тележку.
