– Пустота… Послушай, лейтенант. Запомни на всю жизнь. Я тебе скажу, что я об этом думаю. Не пустота это. Это пространство. Понимаешь? Сейчас поймёшь. Китайскую фигуру «инь-ян» помнишь? Ну, давай нарисую. Вот, в круге две капли? Мужское-женское начало, тепло-холод, движение-покой – неразрывное. Ну? Вспоминай. А тут посмотри. Вот наш Союз. Вот наша плотность населения. Капля. Видишь? Наша капля – наше тепло. Наше движение на восход солнца. Видишь? А над нами – великий холод Севера, великий покой. Капля наоборот. Понимаешь? Это у буржуев – там всё плотненько и понятненько. Загнивают. А у нас – видишь? – великая земля. Только ведь это нам пространство. Для нашего движения. Для нашей мечты. Понимаешь, лейтенант? У нас, русских людей, всегда так – посади нас в расчерченную, понятную жизнь – загнёмся, сопьёмся от тоски. Нам подавай космос, нам подавай высоты, глубины, дали. Понимаешь? Наш человек не может без великой мечты. Иначе какие мы русские тогда? Так что, лейтенант, это не пустота. Это отсюда, от границ Китая, понятно, что это – русский инь-ян. Это наша великая мечта. Просто спит она. В нас спит. Видишь, как нас пока здесь мало? А будет – много. Ну-ка, лейтенант, глянь, что там?
– Кузьмук едет! – Алёшка, Алексей Анатольевич Филиппов, лейтенант Манёвренной группы повернулся к своему подполковнику. – Товарищ подполковник. Спасибо вам. Спасибо большое! Я… Я никогда не забуду.
– Брось, лейтенант. Пустое. Знаешь, что? Давай споём! Ну, лейтенант! Давай! Моего отца любимую: «Сме-е-е-ло, това-а-арищи, в но-о-огу, ду-ухом окре-е-епне-е-ем в борь-бе-е, в царство-о-о свобо-о-оды доро-о-огу грудь-ю проло-о-ожим себе-е-е!» Ну, лейтенант! Давай, Филиппов! Вперёд!
Отчего ж не спеть, если душа поёт? И они рявкнули хриплыми голосами – во всю ширь, всласть, полётно да до неба – как только русские мужики петь могут:
…Вот так, старик, у подполковника Чернышёва появился третий день рождения.
Но он об этом так и не узнал.
И мы никому не скажем.
Смерть – тёплая.
Ни боли, ни веса. Ничего. Пропасть. Бездна. Невесомость. Боли столько, что жить не хочется, не можется, не желается. Растворение, забвение, чёрная смола. В эту смолу погружаешься каждой клеточкой тела. Эту смолу любишь, ею пропитываешься, она везде – неразличимая, всепоглощающая. Это ерунда, что смерть страшная. Ничего она не страшная, даже наоборот.
Усталость.
Смерть такая ласковая, что хочется плакать от счастья. Понять смерть – значит испытать абсолютное счастье. Забвение. Ни мысли, ни содрогания, ни чувства, ни тени сомнений. Вкусная, слаще мёда, темнота. Ни звука, ни света. Только ослепительно-чёрные круги в темноте. Круги превращаются в пульсирующие сферы, раскрашенные в шахматную клетку. Клетчатые круги зарождаются, разрастаются, схлопываются – неуловимо, мгновенно, неодолимо.
Чёрное на чёрном.
Красота.
Чёрный бархат мягче шерсти чёрного кота. Кот кружит вокруг, гладит колени, смотрит в душу, вырастает, пульсирует, лижет ледяным языком, забирает тепло, обездвиживает, обжигает холодом, скальпелями усов разрезает душу на ломтики, проводит морозом по позвоночнику, растекается от копчика по телу, расцветает ночными цветами. Ничего-ничего, цветы – это такая беззвучная ласка.
Тишина.
Кубы беззвучия и пирамиды немоты, пляшущие спирали, затягивающие воронки, в которые непрерывно соскальзываешь и проваливаешься, как в детском сне, когда растёшь. Нет движения, нет развития – ничего, бесконечное скольжение на краю звукового колодца, в который заглядывает душа. Нет души. Ничего нет. Ты точка. Ты – всё. Точкой ты тождественна миру. Ты соприкасаешься со всем миром – смерть показывает тебе красоту недвижной, беззвучной, непостижимо прекрасной бесконечности. Точкой скользишь по воронке уравнений тёплого хаоса и поёшь последнюю песню вечного экстремума.
Ничто.
Недостижимое, непостижимое, ненужное. Ты. Ни границ, ни обязательств, ни волнений – ничего. Ты сразу везде. Ты всесуща. Всеведающа. Ты – темнота, боль, тишина и чёрный бархат. Ты – точка, и в точке – бесконечность. Тебе не нужно зрение, обоняние, осязание, сострадание. Зачем сострадание, кому сострадать, когда столько оглушающей, растворяющей, покоряющей боли?
Время умерло.
Ни связей, ни событий, ни выдуманного времени. Ничего не происходит. Ничто не заканчивается. Только боль – нестерпимая, разрывающая, убивающая. С чем сравнить столько боли?! Она не проходит, не исчезает, не начинается и не повторяется. Она всегда. Тёплый труп времени разлагается в каждой клеточке чёрного забвения. Ни ужаса, ни страха, ни смерти. Вечное бессмертие смерти.
Хаос боли.
