Если это Бенджамин – или, по его указке, Нейт, или кто-то еще из лакеев моего мужа – насильно увез мою мать из дома престарелых, он не сообщил мне, как ее вернуть. Что он хочет в обмен на освобождение мамы? Не в моей власти заставить прокурора прекратить дело против него, тем более что у стороны обвинения есть доказательства его преступных намерений. Согласно нашему брачному договору, в случае развода я и так не получу практически ничего; правда, в свете недавних событий мне, возможно, удалось бы оспорить его условия. Значит, Бенджамин похитил мою мать именно по этой причине? Или просто для того, чтобы причинить мне боль? Наказать меня? Чтобы я знала: он и из изолятора может создать мне проблемы.
Пребывая в вынужденном заточении, я тщательно обыскиваю весь дом – ищу хоть что-то, указывающее на то, где может находиться мама. Я роюсь в шкафах, заглядываю в самые темные уголки подвала, вытаскиваю из гаража какие-то коробки, методично перебираю их содержимое. На дне одного пыльного ящика я нахожу связку незнакомых ключей. На ней три разных по форме ключа, без бирок. Может, мама томится где-то взаперти? В каком-нибудь шкафу? В грязном чулане? От этих мыслей мне становится дурно.
Полицейские, нагрянув в дом с ордером на обыск, внимательно осмотрели кабинет Бенджамина, в том числе сейф. Перерыли все шкафы и выдвижные ящики, но договора о полном подчинении так и не нашли. Однако где-то же он есть. Если я его найду, это хотя бы подтвердит анормальность наших супружеских отношений. Скоро состоится предварительное судебное заседание по делу Бенджамина. Если к тому времени следователи не обнаружат следы незаконных платежей, не найдут более надежных свидетелей или не представят новых уличающих аудиозаписей, Бенджамина, возможно, освободят из-под стражи. Конечно, самая главная улика – это Картер Самнер. Но если его отыщут, если он расскажет все, что ему известно, мы все, все трое, окажемся за решеткой.
Наступил день, на который назначено первое судебное заседание. Договор так и не нашли. И мою маму тоже. С тех пор, как она исчезла, прошло уже несколько дней, и я с ума схожу от беспокойства. Сидя на кухне у барной стойки, я без аппетита грызу засохший тост и поглядываю на часы. По словам моего адвоката, предварительное судебное заседание может продлиться пару часов. Прокурор изложит обстоятельства дела, представит доказательства и свидетелей, в число которых меня не включили. Я умоляла не вызывать меня в суд, боялась, что адвокаты мужа разнесут мои показания в пух и прах, но теперь меня гложут сомнения. А вдруг мое присутствие на суде как-то повлияло бы на ход процесса? Я молюсь, чтобы судья и без моих показаний поверил, что Бенджамин Лаваль действительно замышлял убить меня.
Прошел час. Я кладу на тарелку холодный тост и наливаю себе немного виски. Крепкий напиток обжигает небо, пищевод, заставляя меня морщиться. Но желанный эффект достигнут: я впадаю в нечто похожее на оцепенение. Теперь я ничего не могу изменить. Остается только ждать. И надеяться. «Держать кулаки», как посоветовала мой адвокат. Виски делает ожидание чуть менее тягостным.
Наконец звонит мой мобильник. Сначала я слышу в трубке тяжелый вздох. Потом:
– Хейзел, дело против вашего супруга закрыто, – сообщает Рашель Грэм. – Мне очень жаль.
Бокал выскальзывает из моей руки, падает на столешницу, но не разбивается. У меня подкашиваются колени, и я хватаюсь за бортик раковины. Такое чувство, будто я тону, будто из комнаты откачали весь воздух. Но адвокат продолжает, полагая, что я ее внимательно слушаю:
– Судья счел недостаточными представленные доказательства того, что подследственный совершил преступление.
– А как же аудиозаписи? – выдавливаю я из себя. Мой вопрос звучит как вздох изумления.
– Это непроверенная информация, – объясняет она. – Адвокаты заявили, что не имеют возможности подвергнуть перекрестному допросу Картера Самнера. А без образца его голоса невозможно доказать, что на записи говорит именно он, и то, что сама запись является подлинной.
Я открываю рот, но из горла вырывается лишь безобразный хрип.
– Адвокаты вашего супруга заявили, что аудиозапись могли изменить, подделать. Даже изготовить фальшивку.
– Фальшивку? – Я наконец обретаю голос. – Но кто мог это сделать?
– Любой, кто затаил злобу на Бенджамина Лаваля, – отвечает она. – У него, как у адвоката, врагов хватает. – И после небольшой паузы добавляет: – Или же это мог сделать кто-то из его близкого окружения.
Я стискиваю зубы.
– А то, что он передал деньги Картеру Самнеру?
– Следствие установило, что со счетов Бенджамина Лаваля наличные не снимались, – сообщает она унылым тоном. – А вот с
– Я никогда не снимала наличные! – восклицаю я. – Мне это было запрещено! –
