- Мальчонка как пришел тогда с той записочкой, с рублями теми, так я с перепугу чуть не упал. Выходит, этот красногубый карапуз, этот остроносенький — мой сын, а я, дурак дураком, понятия об этом не имел. Поначалу все не верилось, все смотрел на него, потом на себя в зеркале, на него и опять на себя в зеркале. А ведь лицом, негодник, в меня, и похожи мы были как две капли воды, ни убавить тут ни прибавить. То-то радость, то-то веселье, то-то славная жизнь! И стал мой сынок расти и ввысь и вширь, и мне уже ни на шаг от него отходить не хотелось. Веселый и красивый был мальчонка, чуть засмеется, так и я тут же за ним. А потом, как вырос, ушел на войну... Ушел сынок на войну да так и не вернулся, привезли мне домой холодный труп в гробу!
Кадри Парви слышала это уже десятки и сотни раз, опротивел ей этот человек до невозможности. Этакий нытик, плакальщик, кликуша! Здоровый мужик, а скукожился, спина узкая, изогнутая, как крюк. Сердце мягкое, словно глиняное, а из глаз течет, как с крыши.
Куда подевалась молодость, бодрость этих мужиков?! Отчего все они такие смурные, такие безрадостные такие старые?
Сапа Кадри Парви не чувствует старости. У нее даже волосы не поседели; как распустит свои косы, так они кустом покрывают грудь и спину. С Божьей помощью прожила уже шестьдесят три года и ничего от этого еще не случилось, будто один краткий миг. Жизнь Кадри еще впереди, и жизнь и молодость.
Случается, гуляет она по деревне, и, бывает, долетит од нее чье-нибудь неосмотрительно брошенное бранное слово. Какой-нибудь встречный мальчишка вдруг ляпнет грубость. Кадри Парви побежит за парнем, схватит его за шиворот и закричит:
- Ах ты, щенок, оказывается, ты уже лаять можешь! Кто тебя научил таким словам?
Мальчишка будто угодил в лапы разъяренному медведю.
- Я никому зла не делала! - ярится Кадри. - И меня никто не обижал. А ты, щенок, смеешь издеваться надо мной?!
Паренек получает богатырский пинок, а вдогонку ему несется:
- В другой раз гавкнешь — еще посильнее получишь! Тоже мне, головастик, будет меня, честную женщину, оскорблять!
Она сердито фыркает.
- Экий шалопут невоспитанный! - думает она. - Ох и наплодилось в этой деревне всякой твари, и откуда они только взялись? В прежнее-то время Кадри всех до одного знала, а теперь народилось новое поколение, заносчивое, невоспитанное, грубое, мимо идет — смотрит набычившись, а уж таких, чтобы перед старым человеком шапку приподнял, и вовсе нет!
Тут Кадри решает познакомиться с новыми людьми и новыми обычаями.
Рано поутру, еще солнце не встало, она наряжается в путь, надевает чистую одежду, повязывает белый платок, берет старую отцовскую трость, тяжелую, с железным наконечником для устрашения мальчишек и собак, и начинает обход хуторов и поселенцев. Шагает она размеренно, по-мужски, вскинув голову, с видом серьезным и торжественным. Будто сам хозяин усадьбы, старый Мадис Парви идет взимать платежи с арендаторов, выговаривать батракам, выселять бобылей. Кадри Парви уже под семьдесят, но щеки еще сохранили румянец, под глазами ни единой морщины, только волосы белоснежны, и когда платок падает на плечи, они сверкают в солнечных лучах, как серебристое льняное волокно.
На каком-нибудь хуторе зайдет в дом, посмотрит пристально, оглядится, с важным видом сядет на лавку и, стуча палкой в грудь человека, спросит:
- Ты кто такая?
- Я хозяйка, - отвечает та, - Лийз Ангервакс.
- Из какого уезда, когда родилась, когда замуж вышла, когда поселилась на землях усадьбы Терикесте, сколько детей, как их зовут, кто муж и служил ли раньше в усадьбе? - спросит Кадри.
Все точно разузнав, поднимется и скажет:
- Ты, Лийз Анервакс, получше заботься о своих детях, я пока сюда шла, видела, как они в грязи барахтаются, черные, будто чертенята. И в доме нужно исправно убирать, видишь -метла у тебя посреди комнаты валяется, а хлебная лопата на кровати брошена, это не достойно человека и некрасиво.
Милостиво кивала и шла дальше.
За такие обходы Кадри терпеть не могут. Норовят захлопнуть дверь перед носом — чего эта образина шляется! Давно уже в могилу пора, а нет, так хоть полеживала бы последние годочки под развесистой яблоней. А она ходит — одно спросит, другое, будто чья бабка или опекунша какая. Верно, думает, что приусадебные земли все еще ее собственность и народ под нею ходит; нет, черт побери, эта бабка со своим обходом подзадержалась лет на сто.
Даже старый пень Тынис Тикута, хоть и выбегает навстречу Кадри, но тут же начинает пенять:
