Тогда 7-79 стал основным на станции. Он прошел полную школу перевоспитания с девятью менторами. Из тысячи двухсот тополей, у каждого из которых была своя биография и долгий путь развития, этот номер оказался самым удачным. И вот пришел день, когда, любуясь крупными листьями деревца, Кондратенков сказал своему верному помощнику:
— А ведь это то, что мы ищем, Борис Ильич!
— Приблизительно то самое, — осторожно ответил помощник.
— Надо двигать породу на поля, Борис Ильич.
— Я думаю, года через два-три он зацветет, тогда у нас будут семена.
— А потом три года размножать породу?
— Как же иначе, Иван Тарасович? Возьмем сотню черенков — года через три будут у нас десятки тысяч…
— Три да три — уже шесть лет. Куда же это годится, Борис Ильич! Разве этого ждут от нас?.. Через шесть лет! С какими глазами пойдем мы с тобой в ЦК, к товарищу Жолудеву? "Плохо, — скажет он, — выполняете вы наше партийное задание. Зря тратите народные деньги. Целых шесть лет! Неудачно получается".
Получилось действительно неудачно. Порода была в руках ученого, тополя стояли на опытной даче, каждый мог притти посмотреть на нее. Но целых шесть лет нужно было ждать, чтобы эта порода стала массовой, вышла на поля.
А через шесть лет полезащитные посадки в основном заканчивались. Кондратенков опаздывал. И недаром прежние недоброжелатели говорили про него: "Чем же он лучше Рогова? Тот обещает успех через семь лет, а этот — через шесть".
Борис Ильич сутками просиживал в читальнях-, разыскивая в ученых монографиях намеки на новые пути. Кондратенков попробовал связаться с селекционерами, работавшими параллельно, даже съездил к одному из них в Одессу.
Им предстояло решать ту же самую проблему, но только несколько позже, потому что Иван Тарасович продвинулся дальше всех. Кое-что было найдено в Одессе для быстрорастущих дубов, но то, что помогало дубам, не годилось для тополей.
И вечерами Кондратенков в раздумье расхаживал по комнате — шесть шагов по диагонали, поворот на каблуках и снова шесть шагов — и серьезно говорил Андрюше:
— Понимаешь, брат, все сделано и вместе с тем ничего не сделано. Представь себе: полез ты на колокольню, забрался на страшную высоту — ступенек на пятьсот, и вдруг наверху — запертая дверь.
— А ты, папа, топором, — советовал Андрюша.
Кондратенков вздыхал:
— Топором, дружок, в науке не получается…
Одна за другой все двадцать опытных дач Кондратенкова создавали по схеме тополя 11–34 свои областные породы. Работа эта проходила с переменным успехом — где лучше, где хуже. Но теперь перед всеми двадцатью станциями, перед всеми мичуринцами Иван Тарасович поставил еще одну задачу: ускорить размножение. "Ускорить плодоношение… Улучшить черенкование… Изыскать новые способы", писал он в каждом письме. Он предлагал ставить опыты по черенкованию быстрорастущих в самом раннем возрасте. Обычно черенки от тополей рекомендуется брать на третьем году, так как более молодые приживаются хуже, но Кондратенков надеялся, что его быстрорастущие и быстро развивающиеся тополя со временем удастся черенковать через пять-шесть месяцев после посадки.
В это время в селекционную работу вмешались Верочка и зайцы.
В конце сентября Кондратенков на несколько дней приехал в Пензу для обследования полезащитной полосы.
В первый же день он объездил участок полосы длиною в двадцать километров и четыре раза останавливался побеседовать с бригадами. Вечером Иван Тарасович выступал с докладом в обкоме ВКП(б), и только после полуночи он возвратился в гостиницу.
— Это вы, гражданин, из двадцать седьмого номера? — спросил его усатый дежурный, передавая ключ. — Вас там барышня дожидается.
— Барышня? — Кондратенков удивился. В Пензе у него не было никаких знакомых, тем более барышень.
Он поспешил наверх. В ожидальне не было никого, на лакированном столе лежали брошенные кем-то шашки.
В коридоре уборщицы катали пылесос по ковровой дорожке; здесь тоже никто не спрашивал Ивана Тарасовича.
Гостья нашлась перед самой дверью двадцать седьмого номера. Боясь пропустить Ивана Тарасовича, она присела на корточки возле двери, да так и задремала, положив подбородок на ладони. Она дышала глубоко и спокойно, и в такт ее дыханию покачивались косички, ёрзая по школьному переднику, а на макушке вздрагивал бант, похожий на пропеллер.
Когда Кондратенков подошел к девочке, она проснулась и сразу вскочила на ноги:
— Вы Иван Тарасович Кондратенков?
— Да, я. Вы ко мне?
Девочка степенно протянула руку.
— Дмитриева, — представилась она. — Вы меня помните?
К стыду своему, Кондратенков никак не мог припомнить.
— Так что же вы мне расскажете, Дмитриева? Заходите. У меня, правда, темно и неуютно, но сейчас будет свет. Вот стул, присаживайтесь. Вы ужинали сегодня?
Девочка поблагодарила и отказалась. Ей было лет двенадцать на вид, но держалась она необыкновенно серьезно, совсем не по возрасту.
