Ветерок качнулся, вроде бы погладил по голове и затих, запутался в кронах темного ночного леса. Стало чуть спокойнее. Марница нашарила дрова, заготовленные с вечера не ею и не для такого мирного сидения у огня. Выбрала самые сухие, бережно уложила на угли в стороне от готового, истекающего жиром мяса. Пристроила горкой рядом мокрые – на просушку. Поползала по поляне, ругаясь сквозь зубы. Нашла свой нож, выброшенный вместе с ножнами. Обрадовалась, привесила на пояс и вернулась к огню. Поддела мясо, жадно впилась зубами, шипя, обжигаясь и облизываясь. Когда вернулся безымянный гость, она уже доела второй кусок.
– Орехов вот нашел, – безмятежно улыбнулся чудак. – Хочешь? И грибов тоже. Незнакомые, но я с ними потолковал, неядовитые они. Есть можно, ежели не портить грибницу, само собой.
– Я сыта. Мясо тебе оставила, хоть ты и твердил, что не станешь, – зевнула Марница. – Страфа не видел, пастух?
– Он такой проказник, – огорчился парень. – Кр
– Так его, – зло прищурилась Марна. – Макушка – самая мишень для страфов. Пробивают до…
– А ну, ляг, – строго велел гость. – Вот ещё, на ночь такое думать! Запрещаю. Глаза закрой, не подглядывай. Тепло?
– Тепло. Ха, ну и чудной ты! Как хоть звать?
– Чудной, это верно. Не знаю имени. Прежде Кимкой звался, – задумался гость. – Так он в небыли был, а я в были есть… Ким, наверное. Даже наверняка. У тебя тоже имя хорошее, марник – цветок красивый, хоть и капризный малость. К солнцу тянется, листья пушит, вроде – заполнить мир хочет. А только всё он врёт, не надобно ему такого. Просто внимания ждёт. Похвали, поговори с ним, тепла дай – он и расцветёт. Ты не подглядываешь?
– Нет.
– Нехорошо обманывать. Ну да ладно. Ты накройся вот так, я буду тебе сказку сказывать. Интересно мне, могу я тут сказки выплетать? Не пробовал. Тебе про ч
– Всё сразу и погуще, – предложила сонная нахалка, враз ощутив себя маленькой и даже, сказать неловко, милой.
– Эк ты хватила! Все и сразу… очень даже по-человечьи, пожалуй. Ну и пусть. Давным давно, когда лес не копил обид и мир еще не поменялся, жил да был Кимка, из чудов он происходил, какие в тенях прячутся от детей. Жил – не тужил, лесом заправлял. Зайцев строем водил, шубы им шил да снег взбивал, чтоб наста не было. А потом наста и вовсе не стало… и снега не стало… Мир весь покосился, надорвалось его полотно. Люди умирали, и чуды, и выры… И некому стало канву держать. Совсем некому, только мы и остались… да ещё те, кто на нас ниток не пожалел, душу вложил и себя отразил в нас. Может, потому и нашелся для меня ход в большой мир… Негоже это: из чужой души нитки драть да жить припеваючи. Вот я и не смог. Привык, что время на месте не стоит, как сестрой обзавелся. И стала она мне дороже леса. Нельзя, чтоб её обижали тут. Нельзя не помогать, люди чудов выплетают, а чуды наполняют людям душу. Нам надобно вместе быть.
– Вместе, – зевнула Марница, нашарила руку гостя и сунула себе под щеку. – Завтра будешь говорить про малину и зайцев. Обязательно. А потом про страфов. Надо про Клыка сказку собрать.
Она плотнее вцепилась в тощее запястье и уснула по-настоящему, тихо и глубоко. Во сне ей виделся иной лес, совсем незнакомый, пронизанный светом, золотой. Драгоценный. Вот только рушить эту красоту, выковыривая камни и отдирая золото, ничуть не хотелось. Наоборот, казалось интересным добавить в лес новое. Уместить в тени веток шею вороного Клыка, вставить в тонкую оправу золота камень лилового глаза… она пробовала, ничего не получалось, но всё равно было тепло и хорошо, и смешной пастух смотрел, улыбался и подсказывал, как справиться с новым делом половчее.
При пробуждении огромным, как крушение мира, огорчением стало то, что рука пастуха под щекой отсутствовала. Опять сгинул… Хоть плачь! Есть глубокое подозрение: он на такое отзовется. Нелепый человек, на человека совсем непохожий. А только и без него, едва знакомого, уже никак невозможно обойтись.
– Дай лапу, – настойчиво попросил приятный голос. – Ну дай, не жадничай!
Марница почти собралась с просони протянуть руку – но одумалась, презрительно фыркнула и села, стряхнув чужой тяжелый плащ. Огляделась.
Утро давно высушило и вчерашние слезы дождя, и сегодняшнюю росу. Пекло макушку, намекая на леность сонной бездельницы. Лес стоял не золотой, но и не гнилой, как казалось вчера. Вполне приятный, зеленый да густой, тени переливаются, лоснятся. Хорошо думать: в их круговороте носится, прыгает некто нездешний, имя ему, вроде бы, Фима… и еще заяц. Странные мысли, совсем новые. Марница зевнула, прищурилась в небо, снова огляделась. Возмущенно ахнула.
