Туман поднялся от пруда, надвинулся на деревню, впитал запахи прелого сена, кислых щей, парного молока, печного дыма. Варево получилось вкусное, домашнее. Ким закончил устилать сено дерюгами, присел на пороге сарая, озираясь и порой проводя рукой по туману – словно спину ему глядя. Под ладонью вихрились завитки, узор менялся, складывался то зайцем, то белкой, то гроздью рябиновой. Тингали хихикала, смотрела и просила: еще. Марница стояла рядом и неуверенно улыбалась. Ей были непонятны такие игры, мешающие быль с небылью. Странны – но приятны, потому что любая затея Кима получается хороша и наполнена душевной теплотой.
– А как мы станем крыс ловить? – осторожно уточнила Тинка. – Я их немножко боюсь.
– Не мы, Клык, – прищурилась Марница. – И вопрос неверный. Как его унять, вот уж задача… Эй, Клык!
Вороной вырвался из-за угла сарая, в клюве – крыса, лапы так и пляшут, нет им покоя. Бросил добычу к ногам хозяйки, гордо вскинулся в прыжке, защелкал клювом, топорща крылья. Марница на крысу глянула с некоторой брезгливостью, подняла за хвост, отнесла на кучу старой соломы. Бросила и указала пальцем.
– Сюда тащи, каких пожелаешь показать, это ясно? Свободен.
Страф восторженно подпрыгнул, распушив крылья сильнее прежнего – и сгинул в ночи. Марница села на порог сарая и подперла щеку рукой.
– Он выучился их таскать наперегонки с нашей кошкой, – грустно вздохнула женщина. – Ни один иной страф этой забавы и не знает, пожалуй. Удавят трех-четырех – и унимаются. Клыку же игра важна, беготня и собственная лихость. Одна беда: если ему почудится, что кто-то хочет его добычу отнять, не пощадит. Потому я и просила старосту позакрывать все двери. Но мы-то Клыку не чужие, нам, наоборот, надо сидеть и восхищаться. Хвалить.
Клык на мгновенье обозначился тенью, мелькнул над кучей соломы в прыжке – и вниз ссыпалось из клюва несколько серых тушек. Тингали хихикнула, громко сказала «ох, и молодец». Поднялась с порога.
– Пойду я, к хозяйке постучусь. Внучка у неё, такая хорошая девочка. Я обещала ей сказку рассказать.
– А… – начала Марница, но задохнулась, заметив короткое движение головы Кима. – Иди, конечно. Кимочка, ты покажешь мне ещё зайцев? Это же были зайцы?
– Зайцы.
– Красивые. Я сюда сяду, можно? – Марница ловко подобрала из-за спины старую куртку хозяйки дома и накинула на плечи – сразу и себе, и Киму.
– Уже села, – отметил Ким. – Чудно мне выплетать для тебя сказки. Они и нужны тебе, и не нужны… Я сперва думал, второго поболее. Но теперь сомневаюсь. – Он повел рукой, рисуя в темном тумане шею страфа. – Не заячьи тебе надобны истории. Вот давай такую расскажу. Про девочку, которая вроде крыла страфова. Иголками ощетинилась, а сама-то мягкая, только этого никто уже и не помнит. Пойди её погладь-приголубь, когда уколоться боязно даже издали.
– Расскажи. Только сперва поясни, почему Тинку одну отослал сказки сказывать?
– Не сказки, – тихо вздохнул Ким. – Она будет пробовать вышивать, Маря. Тут место годное, за развилкой по ту сторону тракта канва стянута, а здесь почти ровна. Вечер хорош, покой в нем льётся, душу лечит. Пусть попробует. Начинать надо с малого, с нескольких стежков. И начинает она удачно, без страха, без пустой лихости.
– Вот не понять мне таких речей. Что начинает? – Марница ловко подсела еще ближе и щекой прижалась к плечу Кима, прикрыла глаза.
– Мир в здоровый его вид приводить, – улыбнулся Ким. – Канву рассматривать, да шить по ней, меняя то, что в душу болью легло и просит изменения. Ну, да ладно, каждому своя работа, своя забота… Жила была девочка Маря, жила она в деревушке малой, прильнувшей плетнями к краю леса старого, обомшелого. И вот однажды…
Марница сидела с прикрытыми глазами. Слова скользили в сознание легкие, как туман. Не находили помех. Ни усмешки сухой – «глупости», ни колючего прищура – «вот еще, сказочка», ни иных отрицаний. Сказка плыла, в тумане рисовались и шея страфа, и замшелый старый лес, и сама она – девочка Мая, неслушница, из дома против маминого слова собравшаяся… Ким говорил неторопливо, бережно подбирал слова, которые тоже – нити. Много чего можно выплести из них, а тем плетением или сломать человека, или выправить… Сам он смотрел в туман. Улыбался страфу, то дело возникающему поодаль и снова пропадающему в ночи. И поглядывал на золотую прожилку света меж створками ставен.
В хозяйском доме не спали. Значит, шитье пошло ладно да правильно… Первое шитье в настоящем мире, где и канва – сама жизнь, и нитки не заемные.
– Папа тебе куклу сделал? – уточнила Тинка.
– Он всяких делает, много, – гордо отозвалась девочка. – И страфа мне сделает. А я тоже расстараюсь. Пояс ему сошью, чтоб спинка не болела.
– И скоро сошьешь?
– Да уже почитай готов, – серьезно сообщила малявка. – Только не украшен. Знаешь, сколь торговцы за цветные нитки требуют? Ну, настоящие, какие не тускнеют… Я к красным на ярмарке так приглядывалась… А только их морским чем-то красят, на ту краску у выра надо договор покупать. За золото…
