Именно этот многолетний террор и стал причиной самого крупного крестьянского восстания в истории Франции, получившего у историков название «Жакерия». «Жак», «Жак-простак» – презрительные клички, данные крестьянам французскими феодалами. Угольки этого восстания не погасли. Они несколько столетий тлели под пеплом и вспыхнули пожаром до неба в 1789 году.
Есть и еще одна сторона Столетней войны, которой историки не всегда уделяют должное внимание. Это проблема людей, вернувшихся домой.
Давно известно, что война калечит души даже тех, кто вернулся с целыми руками-ногами и в орденах. Такое уж у нее поганое обыкновение. К сожалению, мне пришлось об этом судить не по чьим-то мемуарам, а на примере собственного отца. Он воевал с декабря сорок первого до 9 мая сорок пятого с перерывами на госпитали, а потом прошел еще и японскую кампанию. Война его покалечила душевно и сломала всю его жизнь. Избавьте уж меня от подробностей.
Война сплошь и рядом пусть не калечит, но меняет людей так или иначе. Должен уточнить без всякой веселости либо тени хвастовства, что в этом мне пришлось убедиться уже на собственном опыте.
Сложилось так, что весной 2000 г. мне несколько дней пришлось провести в Чечне. Не на боевых, конечно. Кто бы меня туда пустил. Но обстановка была такова, что ни тыла, ни фронта, собственно, и не существовало. Пулю в спину в Грозном можно было средь бела дня получить из-за любого угла, а налететь на мину – на любом метре дороги. Вертолет, на котором наша группа прилетела в Ханкалу, через несколько лет был сбит «Стингером» там же, над этим самым городом.
Вот о минах и речь. Я благополучно вернулся домой и вновь сел за руль любимой машины. Я тогда ездил по городу плотно, постоянно и через пару дней вдруг осознал, что теперь делаю это совсем не так, как прежде.
Причина отыскалась в тот же день. Я обмозговал все и понял, что постоянно держусь в крайнем левом ряду, старательно избегаю правого, точнее сказать, боюсь проезжать под кронами деревьев, растущих на обочине.
Я моментально уразумел, что к чему. Тогда в Чечне боевики очень часто не зарывали подрывные заряды в землю, а прятали их в ветвях деревьев, нависавших над дорогой. В качестве взрывателя они опускали вниз тонюсенький проводок, незаметный водителю. Стоило ему коснуться кабины – и взрыв. Чаще всего подрывались новички, привыкшие на гражданке держаться правой стороны. Шоферы опытные катили посередине дороги и оставались живы. Вот так.
Сам я за рулем машины в Чечне не сидел, разве что не удержался от соблазна с полчасика покататься за рычагами танка. А вы бы на моем месте отказались, если мужик? Но как-то так получилось, что за эти несколько дней в мое подсознание без всяких инструктажей оказалось вбито нехитрое правило. Под деревьями ездить нельзя! Избавился я от этого бзика где-то через неделю.
Другой пример. Знакомый спецназовец – с ним мы и были в Чечне – как-то за бутылочкой прямо-таки пылал гневом. Он зашел в бильярдный клуб покатать шары и увидел там нескольких чеченцев. Как человек, воевавший не первый год, он моментально определил: вот у этого – зажившее пулевое ранение, у этого – осколочное, третий тоже явно поцарапан не кошкой. Несомненные боевики. И никто их не берет, не крутит руки, не укладывает мордой в пол! Что за порядки в тылу?!
Война меняет сознание человека на самый разный манер. Проблема людей, вернувшихся домой, в том и заключается, что они становятся в чем-то совершенно другими, совсем не теми, какими были прежде, на гражданке. Наверняка в России не состоялось бы гражданской войны, не пройди миллионы людей фронты Первой мировой. Они вдоволь насмотрелись там смерти и крови и стали, прямо скажем, пренебрежительно относиться к чужой жизни, да сплошь и рядом к своей тоже.
В Австрии люди, прошедшие Первую мировую, стали главной ударной силой в самой натуральной гражданской войне, случившейся в 1918 г. не между приверженцами различных партий, а между городскими и сельскохозяйственными районами. С окончанием войны закрылось множество крупных заводов, главным образом военных. Многие тысячи людей оказались без работы и малейших перспектив ее получить, без гроша в кармане и куска хлеба.
Промышленные районы группировались вокруг Вены, а окружали их сельскохозяйственные, где хрюкали свиньи, гомонила птица, было много колбасы, сала и хлеба. Выбор у горожан оказался нехитрый: сидеть, сложив руки, и смотреть, как их жены и дети умирают с голоду, либо…
Оружия с фронта, в точности как в России, люди домой привезли порядочно, да и на заводах имелись немаленькие невостребованные запасы. Профсоюзы под давлением снизу быстро сформировали вооруженные рабочие дружины, и те двинулись на село отбирать продовольствие. Нет, не ради какой-то идеологии, а исключительно для того, чтобы не дать семьям умереть с голоду. На селе хватало своих окопников, и оружия они тоже понавезли немало. Несколько месяцев в стране продолжались самые настоящие военные действия, потом их удалось как-то остановить.
