А на следующий день к ЖЭКу подъехал громыхающий пустой и местами где-то ржавый автобус.
Оттуда вышли незнакомые люди. Пошептались с жэковской начальницей и повезли кружковцев в лес. Как выяснилось: на ознакомительную экскурсию в частный дом престарелых.
К их приходу подготовились. Проветрили в коридоре, побрызгали освежителем. В каждой палате на тумбочке — ваза с яблоками, виноградом, бананами.
Смотрится уютно и мило, создаёт впечатление заботы, хорошего ухода. Но, учитывая, что старики беззубые, а то и вовсе питаются через трубочку — ну очень актуально.
Алёна незаметно потрогала фрукты. Пластмасса, муляжи!
В другой четырёхместной палате навстречу радостно вскинулась кругленькая сиделка:
— А мы тут с бабусями газетки читаем! Девять некрологов уже прочитали, да, бабуси? Столько знакомых нашли, Царствие им небесное.
— Ну, Раи-иса Ефремовна, — директор укоризненно всплеснула руками. Сделав плачуще-страшные глаза, дёргала мышцами лица, шевелила бровями, энергично кивая в сторону сиротливо, испуганно столпившихся, как цыплята, экскурсантов.
Бесплатно, в виде бонуса, покормили обедом. Щи, серая каша с котлетой, компот. На каждом столе в вазочке — ромашки. И не трогая, видно — тоже пластик.
— Милости просим, милости просим, — ворковал высыпавший на крылечко персонал. А за лобовым стеклом автобуса — табличка: «Заказной. Кладбище». Забыли убрать.
Бегом, бегом из этого страшного места. И из ЖЭКа. Рано ещё списывать себя со счетов.
Однажды Алёна увидела на стенке остановки трепещущий беленький листок. На листке — приглашение всех желающих пенсионеров в районную библиотеку, бесплатно поучиться компьютерным азам. А Алёна тогда уже прослышала про электронные книги.
Это Пушкин почти об Алёне сказал. Она запоем читала: конечно, не Ричардсона и Руссо. В советском прошлом любовные романы как-то не поощрялись.
Если любовь — то строго дозировано. Одна четверть — шуры-муры в стогу сена, три четверти — производство, заводские цеха и колхозные фермы, общественное горение.
Разве что в «Иностранке» сквозь частый гребень цензуры проскальзывали амурные сочинения с налётом эротики.
Из родного Алёна жадно поглощала «Вечный зов», «Угрюм-реку», «Тени исчезают в полдень».
Там верхом разнузданной чувственности и сексуальности считались примерно такие сцены. Героиня-доярка в бане перед запотевшим осколком зеркала снимала с себя грубую льняную рубаху и медленно оглаживала тугой округлый живот и крутые крестьянские, налитые бабьей мощью бёдра.
Взвешивала ладонями тяжёлые груди, истосковавшиеся по жадным горячим, обветренным мужским губам… И думала: «А я ещё ничего, в соку».
Сейчас библиотеки, конечно, забиты романами. Но, во-первых, Алёна их всех давно перечитала. А во-вторых, их в руки-то взять страшно.
Читательницы пользовались книгами как мухобойками, ставили на них липкие стаканы с чаем, замусоливали и загибали уголки страниц. Между страницами попадались хлебные крошки, волосы, перхоть и обкусанные ногти.
Однажды Алёна взвизгнула и с отвращением швырнула книгу, которой кто- то попользовался вместо носового платка! Долго брезгливо отмывала и оттирала в ванной руки — и на всю жизнь зареклась ходить в библиотеку.
Электронные, только электронные книжки: чистые, голубые, мерцающие, принадлежащие ей одной! Вот для чего Алёне нужны были компьютерные курсы.
И ещё — для скачивания фильмов. Сначала-то она пыталась заполнить массу свободного времени телевизором. Но, посидев неделю перед телевизором, испугалась. Поняла, что ещё чуть-чуть — и стремительно деградирует до уровня кроманьонца.
Обрастёт шерстью, встанет на четвереньки, замычит, захрюкает… А там недалеко и до одноклеточной, до инфузории туфельки.
Купилась на рекламу, скопила с пенсий и поставила стоканальную тарелку. И тоже быстро разочаровалась. Поняла, что все сто каналов — это клон единственного Первого. Ну, не считая «Культуры» и про путешествия и животных.
Животных и путешествия Алёна не сильно жаловала. А на канале «Культура» бесконечно умничала и рисовалась друг перед другом одна и та же богемная тусовка. Выражалась красиво и непонятно: «Это не есть хорошо», — например.
И Алёна поняла вот что. Был век каменный, бронзовый, золотой, серебряный. Нынешний век потомки назовут суррогатным, пластмассовым.
Пластмассовые фильмы, пластмассовые песни, пластмассовая еда, пластмассовые отношения. Даже любовь — и та пластмассовая, суррогатная.
