Но докончить я не успел. В каком-то злобном порыве Бенджамин одним движением вздернул свой «Штейер» к плечу и вжался щекой в ложе; пальцы, сжимавшие автомат, подрагивали от напряжения.
А вот ствол куда-то исчез.
«Как такое может быть? — удивился я про себя. — Как ствол “Штейера” — длина четыреста двадцать миллиметров, шесть нарезов с правым ходом — мог просто так взять и исчезнуть?»
Ну конечно же, не мог. И никуда не исчезал.
Я просто смотрел прямо в него.
— Ты! Козел вонючий! — сипит Бенджамин.
Я стою на месте, уставившись в черную дыру.
Осталось всего сорок пять минут, и сейчас — давайте посмотрим правде в глаза, — пожалуй, самое неудачное время обсуждать такую большую, такую обширную и такую многогранную проблему, как Предательство.
Я предлагаю ему — надеюсь, достаточно вежливо — перенести обсуждение на какое-нибудь другое время, но Бенджамин считает, что лучше покончить с этим сейчас.
«Козел вонючий». Это его формулировка повестки дня.
Часть проблемы заключается в том, что Бенджамин никогда не доверял мне. Подозрения на мой счет возникли у него с самого начала, и теперь он хочет, чтобы я узнал о них — на тот случай, если у меня вдруг возникнет желание вступить с ним в полемику.
По его словам, все началось с моей военной выучки.
Да что ты, Бенджамин? В самом деле?
Да, в самом деле.
Той ночью Бенджамин никак не мог уснуть и все глядел в потолок своей палатки, удивляясь, как это умственно отсталый миннесотец вдруг насобачился разбирать М-16, причем вслепую, в два раза быстрее остальных. Дальше — больше. Бенджамин стал обращать внимание на мой акцент, на мою манеру одеваться, на мои музыкальные пристрастия. И как это я умудрялся накрутить столько миль на «лендровере», когда всего лишь ездил за пивом?
Все это, конечно, ерунда, и до сего момента Рикки запросто мог отбить любое обвинение.
Но у проблемы имелась еще одна часть — откровенно говоря, на сей момент гораздо более серьезная, — и заключалась она в том, что Бенджамин решил побаловаться с телефонной станцией как раз во время моего разговора с Барнсом.
Сорок одна минута.
— Ну и что дальше, Бендж?
Он плотнее прижимает щеку к автомату, и я вижу, как кровь отливает от пальца на спусковом крючке.
— Собираешься пристрелить меня? Прямо здесь? Что, вот так вот возьмешь и надавишь на спуск?
Он облизывает губы. Он знает, о чем я сейчас думаю.
Он слегка дергается, а затем отодвигает лицо от «Штейера», не сводя с меня расширенных глаз.
— Латифа, — зовет он через плечо. Громко. Но недостаточно. Похоже, у него что-то неладно с голосом.
— Они услышат выстрелы, Бендж, — говорю я. — Услышат и решат, что ты убил заложника. И начнут штурм. Перестреляют нас всех.
От слова «перестреляют» он дергается, и на мгновение мне кажется, что он вот-вот выстрелит.
— Латифа, — снова зовет он. На сей раз громче.
Все, с меня хватит. Третьего раза не будет. Я начинаю двигаться — очень медленно — к нему. Моя левая рука расслаблена так, как только может быть расслаблена рука.
— Большинство парней, Бендж, — говорю я, продолжая движение, — там, снаружи, только этого и ждут. Первого выстрела. Хочешь им помочь?
Он вновь облизывает губы. Раз. Другой. И поворачивает голову к лестнице.
Левой рукой я хватаюсь за ствол и резко толкаю его в плечо. Выбора нет. Попытайся я вырвать у него оружие, и он нажал бы на курок. «Бай-бай, Рикки!» Так что я толкаю автомат назад и в сторону. Лицо Бенджи отклоняется еще дальше от оружия, и я вбиваю основание правой ладони прямо ему под нос.
Он валится камнем — даже быстрее камня, словно какая-то огромная сила отбрасывает его на пол, — и на мгновение мне даже кажется, что я убил его. Но тут голова его начинает раскачиваться из стороны в сторону, и я вижу, как на губах у него пузырится кровь.
Осторожно забираю у него «Штейер» и щелкаю предохранителем. Как раз в этот момент с лестницы доносится крик Латифы:
— Чего?
Я слышу звук ее шагов по ступенькам. Не быстро, но и не медленно.
Смотрю вниз, на Бенджамина.
«Это демократия, Бендж. Один против большинства».
Латифа уже на нижней площадке, «Узи» переброшен через плечо.
— Боже! — восклицает она, замечая кровь. — Что тут произошло?
— Я не знаю. — Я не смотрю на нее. Наклонившись к Бенджамину, озабоченно разглядываю его лицо. — Похоже, упал.
Латифа проскальзывает мимо меня и приседает на корточки рядом с Бенджамином. Я успеваю бросить взгляд на часы.
Тридцать девять минут.
Латифа поворачивается ко мне:
— Я займусь им. Дуй в вестибюль, Рик. И я дую.
Я дую в вестибюль, дую в парадную дверь, дую по ступенькам — и еще сто шестьдесят семь ярдов до полицейского кордона.
Когда я добираюсь туда, моя голова пылает, потому что руками я изо всех сил сжимаю макушку.
Не удивительно, что они обыскали меня так, словно сдавали экзамен по технике обыска. Вступительный — в «Королевский колледж шмона». Пять раз, с головы до ног — рот, уши, пах, подошвы ботинок. Они сорвали с меня почти всю одежду, так что я стал похож на развернутый рождественский подарок.
Это заняло у них шестнадцать минут.
