Он закрыл за собой дверь и огляделся по сторонам. Убогая ветхая мебель, покрытая пылью, ящик в центре комнаты, на котором старик сидел во время траура после смерти матери Вилли. Он так и не разрешил выбросить его. Ящик постоянно напоминал ему о жене.
Вилли перевернул его ногой. Из-под ящика выскочила мышь и бросилась к дыре в стене. Под ящиком остался чистый блестящий прямоугольник, со всех сторон окруженный пылью.
Борден прошел через все комнаты в свою спальню. В комнате еще стояла кровать. Борден дотронулся до стены над кроватью, прямо под окном, отделяющим две комнаты. Царапины не исчезли. Вилли зажег спичку и нагнулся. В дрожащем пламени он прочитал грубо нацарапанные на стене слова «Уильям Борден». Он сделал эту надпись в тот день, когда решил сократить свою фамилию и сделать ее более американской. Пламя погасло, и Борден выпрямился. Он вошел в гостиную, единственную комнату в квартире с окнами, выходящими на улицу. Летом их распахивали настежь, и Вилли спал на полу под ними.
Борден выглянул на улицу, но ничего не увидел через грязное стекло. Он попытался открыть окно, но оно не поддавалось. В квартире стоял затхлый воздух. Вилли оглянулся в поисках палки, потом опять взялся за ручку. Он дернул изо всех сил, и окно внезапно открылось. В комнату ворвался свежий воздух и крики продавцов, зазывающих покупателей.
Внизу бурлила жизнь. Я не знал, сколько он стоял у окна, не знал, о чем он думал в это время, и никто никогда не узнает этого.
Мы только знаем, что Борден достал из кармана второе яблоко и начал есть. Очевидно, оно ему не понравилось, потому что, откусив несколько раз, он положил его на подоконник.
Затем Борден вернулся в центр комнаты и вытащил из другого кармана револьвер. Полиция так и не выяснила, где он его взял.
В пустой комнате прогремел выстрел, за которым последовал звук падающего тела. Со старого потолка посыпалась штукатурка. На улице внезапно воцарилось испуганное молчание.
Вилли Борданов вернулся в дом, в котором родился и вырос, чтобы умереть.
— Как насчет серого, миста Джонни, того в белую полоску? — спросил Кристофер.
Я глупо уставился на него. Мои мысли находились далеко.
— К нему отлично идут красно-голубой галстук и коричневые ботинки, миста Джонни, — серьезно заверил меня Крис.
— Хорошо, Кристофер, — тяжело вздохнул я. — Какой скажешь, тот и надену.
Я отправился бриться, а ванна в это время наполнялась горячей водой. Горячая ванна успокоила мои напряженные нервы, вскоре я расслабился и почти уснул.
— Ну что, готовы вставать, миста Джонни? — заглянул в ванную Кристофер.
Я кивнул.
Кристофер помог мне подняться. Я уперся в параллельные брусья, стоящие рядом, и выбрался из ванны. Он набросил на меня махровое полотенце и вытер досуха. Моя кожа порозовела, и ее начало покалывать и жечь. Я улыбнулся, головная боль совсем прошла.
К Петеру я приехал в начале четвертого. Стоял один из необычайно теплых дней, какие весна часто дарит в Калифорнии. Я поднялся на крыльцо и вытер лицо платком. Из бассейна донесся голос Дорис, и я оглянулся.
Она как раз выходила из воды, и на черном купальном костюме, переливаясь, сверкали в лучах солнца крошечные капельки воды, будто алмазы. Она сняла шапочку и встряхнула волосами.
— Вода так манила, что я не устояла, — сообщила Дорис, когда я подошел.
Она подставила щеку для поцелуя, набросила на плечи махровый халат, и мы направились к дому.
— Как Петер?
— Сегодня намного лучше, — счастливо улыбнулась она. — Сидит в постели и ведет себя, почти как всегда. Он уже спрашивал о тебе. Наверное, хочет поговорить.
— Я рад, — просто ответил я.
Мы вошли в дом через подвал, и поднявшись по лестнице, остановились перед комнатой Петера.
— Иди поговори с ним. Я оденусь и тоже приду.
— О’кей. А где мама?
— Спит, — бросила она через плечо.
Я открыл дверь и вошел в комнату. При виде меня Петер улыбнулся. Вся кровать была завалена газетами, и я сразу понял, что он знает все последние новости. У окна читала медицинская сестра.
— Не утомляйте его сильно, мистер Эдж, — предупредила она и вышла.
Петер опять улыбнулся и протянул руку. Я пожал ее. В его пожатии чувствовалась сила и теплота, которых раньше не было.
— Как дела? — поинтересовался я.
— В порядке, — печально ответил он. — Хочется встать, но мне не разрешают.
Я улыбнулся и сел рядом с кроватью.
— Не будь shtarker. Делай, что тебе говорят, и все будет о’кей.
Он рассмеялся, услышав, как я произнес еврейское слово, означающее «сильный человек».
— Они обращаются со мной, как с ребенком, — запротестовал он.
— Не забывай, что ты очень сильно болен. Так что не торопись.
Петер несколько секунд смотрел на кровать, поднял глаза, и его лицо посерьезнело. Впервые он заговорил о Марке.
— Это расплата за мои ошибки. Я не должен был так поступать с моим мальчиком.
— Не вини себя, — медленно возразил я. — Ошибки здесь ни при чем. Никто тогда не мог тебе сказать, правильно ты поступаешь или нет. Ты сделал то, что должен был сделать.
— Я должен был знать, чем это кончится, — покачал он головой.
