Мы в кино были очень заняты тем, что заворачивали мечты в блестящий целлулоид, и забывали, что мы обычные люди, которые по-настоящему верят в свои мечты. Мы блуждали в мире грез собственного изготовления, и всякий раз, когда грубая реальность дня врывалась в наш мир, мы вскрикивали от страха и неистово бросались заделывать бреши в целлулоидной броне.
Я ничем не отличался от остальных. Я тоже жил в мире прекрасных грез, который только подогнал под себя. Как и остальные, я воздвиг себе крепость с целлулоидными стенами.
Однако целлулоид обладает одним плохим свойством, о котором мы все забыли — он плавится под лучами солнца. Я ошибочно считал свою крепость неприступной.
Всю неприступность создавали наши близкие и друзья. Сейчас я знал, что бо́льшую часть прочности обеспечивал Петер Кесслер, который являлся и стенами и фундаментами. Без него не существовало бы и самой крепости, без него не было бы и мира грез, в котором я бы жил.
Сейчас я это знал, только понял все слишком поздно.
Мое перо опять заскрипело по бумаге.
— Ты не имеешь права делать этого, Джонни! — раздался женский крик.
Я поднял глаза и увидел испуганную и разгневанную Дорис Кесслер. После нескольких секунд изумленного молчания я наконец спросил:
— Почему ты оставила дома мать?
— Ты не можешь сделать этого, Джонни! — повторила она, не сводя взгляда с моего лица и полностью игнорируя мой вопрос. — Ты не имеешь права просто так взять и уйти!
Я встал, подошел к окну и открыл его дрожащими руками. В кабинет ворвалась музыка.
— Не имею права? — хрипло переспросил я. — Послушай это! Я не хочу, чтобы в моем доме, когда я умру, тоже играла музыка. Я хочу, чтобы они прекратили работать хоть на день, хоть на минуту, но я хочу, чтобы они остановились, чтобы меня помнили!
Дорис не спеша подошла ко мне. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, голова — наклонена набок, как всегда, когда она прислушивалась. Она что-то вспоминала и прислушивалась. Дорис долго простояла молча. Когда она наконец прервала молчание, в ее голосе слышались лирические нотки, которых раньше я не замечал.
— Неужели можно оставить после себя памятник более величественный, чем возможность доставить миллионам людей удовольствие, которое помогает забывать заботы повседневной жизни?
Я не ответил.
Дорис встретилась со мной взглядом, и я увидел в ее глазах слезы. Она сказала по-прежнему мягким, певучим голосом:
— Поэтому ты и не имеешь права уйти, Джонни. Вы с папой заключили соглашение, хотя ни один не догадывался об этом. Ты не имеешь права подвести его сейчас. Неужели ты думаешь, что он бы похвалил тебя за этот малодушный поступок? Поэтому он и послал тебя к Сантосу, зная, что сам уже никогда не вернется.
Существует и множество других причин, по которым ты не можешь уйти, Джонни. — Ее рука показала на окно. — Все эти люди доверяют тебе. Они принадлежат к тому же миру, что и ты, Джонни, к миру кино. Ты никогда не будешь счастлив, если уйдешь. Вспомни, что ты сказал Алу — нельзя поставить на задний двор студию! Ты сам это сказал. Но самое главное, почему ты должен остаться, это сделка, которую ты заключил тридцать лет назад в маленьком городке с маленьким торговцем, живущим над своей скобяной лавкой, сделка, которая увела вас на три тысячи миль от того маленького городка в Калифорнию. — Она взяла меня за руки и заглянула в глаза. — Теперь ты остался один и должен один выполнять условия сделки, сдержать слово, которое вы дали тогда друг другу. Видишь, Джонни, ты не имеешь права уйти, — почти прошептала она.
Внезапно я глубоко вздохнул и шумно выдохнул. Дорис была права. Я понял это, как только она произнесла первое слово. Что же я за мужик, если бегу от жизни при первой боли?
У Дорис Кесслер только что умер отец, но не я, а она утешала меня. Я поцеловал ее ладонь. Дорис легко провела пальцами по моей щеке.
Я взял со стола заявление, и мы вместе вышли из кабинета. На улице я почувствовал себя лучше. От музыки уже не болели уши. Таким памятником, какой оставил после себя Петер, может гордиться каждый человек. Мы с Дорис прошли через студию и вышли за ворота.
Я услышал журчание воды, льющейся из огромной бутылки над входом. Вода сверкала на солнце и падала в большой каменный бокал.
Мои глаза неожиданно затуманили слезы. Я закрыл их и услышал голос Эстер. «Давайте назовем ее „Магнумом“», — предложила она давным-давно. В честь большой бутылки шампанского, которую Петер купил на той вечеринке. Это был день рождения «Магнум Пикчерс».
Я открыл глаза. С тех пор прошло много лет, умерло множество людей. Мы подошли к машине Дорис, стоящей у ворот. Я открыл дверцу, а она села за руль.
Я стоял одной ногой на подножке и смотрел на Дорис сверху вниз. Внезапно я вспомнил, что до сих пор сжимаю в руке заявление об уходе. Я удивился, разорвал его на мелкие кусочки и подбросил в воздух.
