– Понимаешь, если я правильно понял Марамода, у них мало детей, нет новых Гошодов. У нас как раз с детишками проблем не возникает, они плодятся и будут плодиться еще больше, если ничего не произойдет. Вот Гошоды и собираются бродить по городу, смотреть… Так сказать, начнут вбирать в себя нашу способность к размножению.
Ким задумался. Судя по всему, думал он усиленно. Наконец спросил:
– Разве так бывает?
– Опять же, если я правильно понял своего друга Марамода, вернее, свою подругу… В общем, так часто делают в иных старых расах. То есть заимствуют силу молодых. Расы, которые помогают объединиться и выжить старикам, только ты держись крепче за свои рычаги, не то упадешь… Такие молодые расы называются «торговцами жизнью».
– Ничего себе названьице. – Ким посмотрел на Ростика, сидящего в правом переднем сиденье.
– Вот именно, – продолжил Ростик. – Причем этот термин происходит от какого-то другого значения – так называют то ли солдат, которые охраняют от нападений, то ли тех, кто ничего не соображает, но которым все удается, которым везет, понимаешь? Например, как нам повезло в войне с насекомыми.
– Ничего я не понимаю. Так мы солдаты или просто везунки?
– Я тоже не очень понимаю, – разумно пояснил Ростик. – Это что ни говори, а понятие из области головоломных абстракций, прямиком из их философии… Поди пойми философию, когда у тебя всего-то средств – воск на стенке и деревянная палочка в руке.
– Так бы сразу и сказал, – согласился Ким.
– В общем, они считают нас этими самыми торговцами жизнью. Это какой-то очень сильный вариант союзничества. И мне кажется, для нас он возник очень вовремя. У нас с ними теперь не будет ни сложностей относительно Одессы, ни проблем с гелиографом в Чужом городе.
Они пролетели километров десять в молчании. В отличие от прежних перелетов, сегодня Ким не особенно торопился. Хотел все уразуметь как следует или просто экономил топливо.
– А что нам от этого перепадет? Что ты от них потребовал?
– Ничего не потребовал. – Ростик подумал. – Но они нам что-то дадут, чем-то заплатят. Причем таким, что нам очень нужно. Еще не знаю, правда, чем именно, просто не успел выяснить. Но со временем все прояснится. Поживем – увидим.
– Пожалуй, – согласился Ким. – Если удастся пожить, можно будет и посмотреть, сколько угодно. – Он помолчал и вдруг стал разворачивать лодку. Оказывается, они уже долетели, а Ростик и не заметил. – В таком случае я и на торговца жизнью согласен.
Рост усмехнулся. Напряжение, кажется, навечно угнездившееся у него в душе, начало таять, впервые с того момента, как заварилась вся эта каша с морскими обитателями.
– Тогда я за судьбу Боловска абсолютно спокоен. Все-таки что ни говори, а нашей главной целью является твое согласие. И раз мы его получили…
– Тряхану лодку, ты себе язык-то и откусишь, – пригрозил пилот. – Будешь всю жизнь только картинки на пластилине рисовать.
Ростик блаженно улыбнулся. Они возвращались домой, что могло быть приятнее?
Ростик проснулся и сразу же, впервые после многих дней, почувствовал себя полностью, абсолютно здоровым. Это было очень приятное чувство, оно заставляло безотчетно улыбаться. Впрочем, Рост немало улыбался в последнее время. И потому, что Любаня становилась все круглее, ходила на работу уже лишь на половинку дня, и потому, что мама вдруг стала такой счастливой, веселой, какой не была давно, пожалуй с самого Переноса в Полдневье, и потому, что настали удивительно приятные, свежие деньки поздней, но уже не солнечной осени, когда на серое небо наползла белесая хмарь, обещающая близкую стужу, и потому… Да просто потому, что они не пугались зимы, холодов, бескормицы или всякой прочей угрозы. Жизнь налаживалась.
Мама оставила, как всегда, записку, в которой предлагала не приходить к ней в лаборатории, а то у нее уже были споры с начальством по поводу его приходов. Это понятно, мама руководила чуть ли не целой химической фабрикой, устроенной в бывшей водолечебнице, где с одобрения Председателя пытались наладить выпуск лекарств, используя разные травы. А потому, если Ростик заглядывал к ним, нарушалась какая-то мистическая чистота. Да он, в общем, и не очень рвался в эти лаборатории, ему было достаточно заглянуть в ту часть здания, которая отведена под кабинеты, приемные и прочее в истинно земном, бюрократическом духе.
Любаня записку не оставила, но приготовила толстую лепешку, обмазанную медом, которую положила поперек огромной кружки с душистым, удивительно вкусным, каким-то темно-зеленым от местных трав молоком. Коров осталось немного, но их поголовье все время увеличивалось, и молоко для женщин после пятого месяца можно было получить уже без труда. Как правило, Любаня это молоко пить не хотела, а чтобы оно не пропадало, оставляла мужу. Да, жизнь определенно налаживалась.
