Они вошли в здание, где размещался Председатель. Людей, вернее чиновников, набилось в холле, как сельдей, а кроме того, здесь толпилось немало ребят с автоматами на плече. Зачем они были тут нужны, Рост не знал, да и не собирался выяснять.
Они поднялись по ступеням бывшего райкома. Шир вел себя не как полномочный посол, а скорее как посетитель очень странного музея – даже, как показалось Ростику, пожимал плечами, но на ходу ему могло и почудиться. Потом сухая, очень серьезная женщина перехватила их в приемной и провела в кабинет Рымолова.
Тот встал из-за стола, пошел навстречу зеленокожему, вытянув руку. Ростик попытался объяснить Председателю, что лучше будет поклониться, но тот, видимо, решил по-своему. И получилось нелепо, потому что этот жест Шир Марамод не знал и очень удивился, когда Председатель взял его за руку и принялся ее трясти. Сам-то Шир поклонился, потом улыбнулся, и… Председателя отнесло к противоположной стене. Бывший профессор политеха, видимо, сам не ожидал от себя такой реакции, но необычность происходящего сыграла свою шутку с его нервами. Он даже спросил:
– Ростик, чего он?
– Он так улыбается, Андрей Арсеньевич, – пояснил Рост, отметив, что Председатель обратился к нему даже не по фамилии.
– Улыбается?
Возникла пауза, потому что в кабинет, следом за зеленокожим, все входили и входили разные строгие дяди в галстуках и женщины с накрашенными глазами. Наконец, дождавшись, пока в кабинете собралось человек двадцать, Рымолов предложил:
– Может, сядем?
Что и проделал с заметным облегчением. Рост вытащил стул к той стороне стола, которая оказалась напротив Рымолова, и знаком указал на него Марамоду. Тот поудивлялся, но, смирившись с ситуацией, уселся, неудобно подобрав под себя три свои ноги – человеческая мебель была ему не по росту.
Потом стали рассаживаться чиновники. Причем, когда стульев на рымоловской стороне не хватило, наиболее отчаянные вытаскивали стулья оттуда, где сидели Марамод и Ростик, но усаживались за Председателем, вторым, так сказать, слоем.
Посидели. Сначала молча, потом кто-то в заднем ряду человечества стал о чем-то усиленно шептать. Тогда Рымолов провозгласил:
– Тихо, пожалуйста. – Посмотрел на Ростика. – Ну, так и будем сидеть?
– Не знаю, – удивился на этот раз Ростик. – Я думал, вы скажете что-нибудь.
– А чего говорить? – пробормотал кто-то с левого края. – Он же все равно не понимает.
– Да, нелепо, – согласился Рымолов. Потом поинтересовался: – А где мешки с порошками?
Тогда Рост объяснил, что порошки можно брать у них на стройке без всякой официальщины. И вдруг взорвался какой-то дядька с правого края стола. Приглядевшись, Ростик узнал в нем чуть было не навязанного в Одессу губернатора.
– Нет, Арсеньич, я так не согласен. Все, хотя бы с нашей стороны, в человечестве, должны получать порошки централизованно. Мы обязаны контролировать их распределение и использование. Иначе…
– Вы что, знаете, кто и каким образом собирается их использовать? – спросил Ростик. В зале повисла тишина. – На все сто представляете, кто какую постройку задумал соорудить? – Он еще немного подождал, ответа не последовало. – А почему люди сами не могут придумать, что им нужно, что следует попросить… у тех же Широв?
– Это подрыв дисциплины, – заговорила толстая тетка, лицо которой Ростик смутно помнил. Кажется, он видел ее со своей тещей, раньше она занималась рынками.
– Я спрашиваю, где мешки? – спросил Рымолов. – Мы же договорились, что состоится символическое, так сказать, вручение.
Внезапно в приемной послышался топот. Потом в полуоткрытую дверь, в которую заглядывало немало чинуш рангом поменьше, ввалились двое Широв. А вот за ними… Ростик даже рассмеялся от облегчения, потому что следом за ними бежал Каменщик. Он-то и провозгласил:
– Вот, мы принесли всего три. С другими решили не мучиться.
Рымолов исподлобья, но вполне победительно осмотрел сидящих на его стороне галстучников и с достоинством произнес:
– Тогда приступим к официальной церемонии. – Он указал рукой вновь прибывшим носильщикам: – Товарищи, вставайте за спину нашего гостя. Начнем.
И он заговорил. А Ростик смотрел на говорившего Рымолова, разумеется, не вслушиваясь в слова, и думал о том, что никогда, никогда не будет таким. Не позволит себе так распуститься, чтобы в один отнюдь не прекрасный день превратиться в политика, чтобы вдруг стать чиновником, чтобы оскотиниться до начальственного состояния.
И еще он думал, что главная беда даже не в самой глупости, которая буквально облаком висела над людьми, собравшимися тесной стаей на той стороне стола. Главная беда в каких-то маловразумительных и непонятных обычному человеку правилах, которые укатывают, оболванивают, обезображивают даже лучших из них почти до потери человеческого облика. А потому, чтобы что-то изменилось, нельзя просто разогнать одну банду и набрать другую, пусть и декларирующую лучшие намерения… Но что делать, он не знал. И от этого испытывал отчаяние, с которым так контрастировал спокойный и уверенный вид Шир Марамода.
