Бывший краснофлотец Касаткин вызывал у майора некоторое удивление, сродни ничем не спровоцированной изжоге. И чем-то напоминал о бывшей учительской профессии, когда за такими вот скромными и даже умильно-милыми на первый взгляд учениками открывались немыслимые таланты, причем немыслимые как по благородству, так и по подлости. «Бог знает, чем голова набита. Весь в себе».
Вот, к примеру, на каждый свой доклад тайный осведомитель, проще говоря, комендантский «стукач», всегда входил, как этот… пионер-герой на допрос. Видел такого майор Гутт ещё в Фатерлянде, в поучительном фильме для гитлерюгенда «Подвиг Пауля», привезённом в его школу юнгфюрером с целью воспитания молодёжи в национал-социалистическом духе: «Meerrettich [52] вам всем, а не большая военная тайна вермахта!» Там такой патриот, помнится, на родного отца настучал, когда дознался, что тот в подполье марксистскую литературу прячет. Этот тоже… Пауль Фрост. Вошёл с заложенными за спиной руками – хоть никто и не требовал от него изображать из себя узника, – но при этом гордо распрямив плечи и широко расставив ноги, дескать: «стреляй, фашистская сволочь!» А у самого глазки по полу бегают, что мыши, и подхалимски-глуповатая улыбочка возникает всякий раз, как окликнет господин офицер.
– Fand sie? – так же, не глядя на штатного предателя, спросил начальник лагеря и обернулся к группенфюреру Шварценбеку, откровенно скучавшему у самодельного, на восточный манер, камина, сложенного одним из татарских умельцев.
– Что, нашёл? – лениво перевёл очередной из бесчисленных «фюреров» тайной полевой жандармерии, принуждённый к знанию словарных основ языка оккупации по роду службы. Тем не менее, кажется, даже сложнейшая операция абвера не смогла ни развлечь его тыловой скуки, ни напугать, – как, не в пример, самого майора.
– Кажется, да, господин майор, – воссиял предатель Касаткин; впрочем, и улыбочка его никогда не поднималась с полу, так что, казалось, радостью своей он делится с жирным тараканом, валко пересекающим половицы.
– Кажется? – недоумённо дернул белесой бровью Гутт.
– Уж больно тощие, от наших не отличить, – как-то странно пояснил матрос, но начальник лагеря догадался, о чём речь.
«Точно – партизаны», – нахмурился он.
Поступали, бывало, к нему после карательных операций из лесу и такие, что на их фоне его подопечные казались чуть ли не рубенсовскими амурами.
– Почему ты вообще решил, что это те, кого мы ждём, а не новенькие из Керчи?
Шварценбек наконец оторвал свой зад от низкой скамеечки у камина. Впрочем, заинтересованность его распространялась только до тех пор, пока не выяснилось…
– Нет, это не вновь прибывшие. – Отрицательно и важно покачал головой Касаткин.
То есть, не из тех, кого группенфюрер доставил вчера из Керчи, с целью устроения «Содома с Гоморрой», неразберихи.
«Доставил и не заметил, как занёс “партизанскую заразу”? Нет, слава богу. Ваша охрана прозевала», – мельком, но с плохо скрытым торжеством, глянул Шварценбек на Гутта.
– Отлично! – в пику ему, с наигранным энтузиазмом подкинул свой «пивной бочонок» со скрипучего стула майор, едва сдержавшись, чтобы не добавить: «Отлично справилась охрана со своим заданием!»
Кой там чёрт. Никто им такого задания не давал. Бреннер из абвера запретил строго-настрого как препятствовать, так и способствовать проникновению русских разведчиков в лагерь, целиком полагаясь на логику: «Охране, призванной и нацеленной на предупреждение побега из лагеря, в голову не придёт, что кто-то может попытаться пробраться в него, головой в петлю». Потому же и пришлось сменить караул из татар на немецкий конвойный взвод, – у начальника лагеря были все основания побаиваться особой бдительности добровольцев. Что-что, а исполнительность у них была на грани: заставь дурака… Как ни странно, но дисциплинированностью эти неполноценные могли самих нибелунгов засунуть глубоко за пояс.
– И всё-таки, – задумчиво побарабанил толстенькими пальцами по крышке стола Гутт. – Если, ты говоришь, от пленных не отличить, как же ты отличил? В лагере столько новых лиц. Как ты их вычислил?
– Во время кормёжки. Прошу прощения, приёма пищи, господин майор.
Касаткин выразительно посмотрел на стол, где на усмотрение мух были оставлены без салфетки останки офицерской курицы.
– Это как?.. – брезгливо усмехнулся начальник лагеря.
– И наши, и ваши… господин группенфюрер, – кивнул Кастакин куда-то в пол под ногами Шварценбека, – на баланду хоть и бросаются, но жуют как-то… как коровы сено.
– Без вдохновения, – хохотнув, перевёл жандарм.
– А эти, кажись, и гнилого бурака сто лет не видели, – подтвердил матрос.
– Вот как, – хмыкнул майор, вынимая из фанерного ящика под ногами увесистую консерву говяжьей тушенки и из тумбочки стола пачку солдатских сигарет «Dampf Vaterland».
– Это и Овсянникову? – ревниво следя за его руками, уточнил Касаткин.
– Комиссару? – задумался на мгновение майор Гутт.
