— А так мы их не берём никогда, — легко отмахнулась девушка. — Во-первых, у нас и без того бомбовый груз всего триста кило, а во-вторых — не дай бог живой к немцам попасть. Вы же знаете, как они нас называют?
— «Ночные ведьмы», — не сразу ответил Новик.
— Вот и поступают соответственно, со всей средневековой яростью, — хмыкнула Таня.
Новик посмотрел на свой парашют и невольно испытал что-то вроде если не стыда, то неудобства. Вроде как у него шансов больше.
— А вот вам не советую, — насмешливо блеснула Засохина белизной зубов. — Задание сорвёте, если кирпичом на немцев брякнетесь. Кстати, — посерьёзнела она. — Я, наверное, не имею права вас спрашивать, но это ваше задание… Вдруг что пойдёт не так?
— Не может пойти «не так», — покачал головой Новик. — Не может и не должно, не имеет права. — И добавил, внушительно глядя в серо-стальные глаза: — Скажем так, если мы в определённое время и в определённом месте не встретимся с партизанами отряда Беседина, будет сорвана крайне важная и ответственная операция флота.
Таня его «проникновенный» взгляд выдержала, не отводя своего, твёрдо и прямо, но без излишней «прочувствованности». И ответила легко, как о само собой разумеющемся:
— Понятно. Хоть керосин в один конец заливай…
Майор Гутт даже вспотел больше обычного, пока с угрюмым бессловесным шорохом, но под аккомпанемент надрывного собачьего лая колонна пленных проследовала мимо «вороньих гнезд» зенитных установок, мимо «чужих» патрулей и одиноко чернеющих на солнцепеке часовых. Мимо встречных офицеров «своих», в форме вермахта, с двойным сутажом чиновничьих погон, — но «чужих», поскольку непосвящённых.
Бывший директор муниципальной школы, всю жизнь свою проживший с опаской, никогда ещё не испытывал столь нелепых опасений. Теперь он боялся не прозевать нарушение своими подопечными свыше установленного порядка, не проявить преступный недостаток бдительности, а наоборот. Боялся помешать преступлению или, что ещё хуже и нелепее, не дать проявить эту чертову бдительность кому другому! Не дай бог, если кому-нибудь из конвойной роты при «фельдполицай», — набранной, как назло, сплошь из местных татар, которых в чём в чём, а в недостатке рвения не обвинишь, попадется на глаза большевистский лазутчик! Тогда этот «живой покойник» из страшных средневековых сказок, гауптштурмфюрер Бреннер, точно сожрёт его живьём, поучительно и скучно объясняя при том, что имел в виду Гинденбург, говоря, что «самый гениальный стратегический замысел не стоит и выеденного яйца в дурацком… — тут гауптштурмфюрер покажет всем присутствующим берцовую кость Гутта и обмакнёт её в соль, — в дурацком тактическом исполнении». Прокаркает что-то в этом роде, если не точно так, — если не подводит память мальчика, мечтавшего о берлинской кадетской школе.
Майор поёжился, проклиная живость собственного воображения — действительность и сама по себе живописна, как полотна Босха.
Он покосился на изможденные… страдальческие… озлобленные… и мёртво-равнодушные лица военнопленных; точно, что пленных ада, ожидающих своей участи уже без ропота и надежды. По крайней мере, в это хотелось верить, — отвёл взгляд майор, которому уже доводилось видеть и трезво продуманные побеги, и бунты отчаяния вот таких вот, казалось бы, уже ко всему равнодушных, кроме баланды из кормовой свёклы.
«Скорей бы уже колонну принял этот новый назначенец из Geheimefeldpolizei [37] штурмбаннфюрер Габе».
В другой раз майор бы не преминул добавить:
— Угомоните своих подопечных, Деггер, а то, бог свидетель, они переусердствуют овчарок.
— Повторюсь, что чрезвычайно рад вас видеть, герр гауптштурмфюрер.
Чеканная крышка турки слегка застучала по медному горлышку, когда Дитрих-Диц заглянул проверить, заварился ли кофе по-восточному.
— Особенно после тех событий на Аю-Даге… — подчеркнул он без двусмысленности. — Но, насколько я понимаю, моя зондеркоманда не самая близкая к Атламу? Там есть ещё группа Юлиуса…
Но у гауптштурмфюрера абвера К.-Й. Бреннера были особые резоны привлечь зондеркоманду старого знакомца Габе к игре, шахматные фигуры которой пока ещё только расставлялись в его голове, за сошедшимися морщинами лба.
Не последнюю роль в ней играло и то, что штурмбаннфюреру в ней было уготована почётная роль гамбитной пешки. Может, не так буквально, чтобы на съедение… Но именно он должен был отконвоировать «троянского коня» — колонну военнопленных с внедренными в неё русскими разведчиками, а никто другой.
