«Щука» взяла курс на север. Тридцать долгих часов она резала килем волну, пока достигла цели. Грешилов поднял перископ. Вдали маячила сожженная Кача, виднелись руины Мамашая. Где же город, где Севастополь? Торчат сиротливо заводские трубы, отдельные здания… Вид разрушенного города будоражил воспоминания…
«Какая это страшная нелепость — война… — подумал Грешилов. — Разрушается все, созданное веками, гибнут люди… И смерть эта так бессмысленна…»
Он не мог оторваться от окуляра, искал Приморский бульвар, памятник Нахимову, театр, но ничего не мог обнаружить. Видел только закопченные, разрушенные стены, пустые улицы да чахлые деревца, разбросанные по склонам.
Резкий голос заставил Грешилова выпрямиться.
— Вражеский транспорт в сопровождении конвоя со стороны Евпатории! По пеленгу эсминец!
Эсминцев было два; «Фердинанд» и «Мария». В кильватере следовали катера сопровождения. Суда направлялись по Лукульскому створу в Севастополь.
Решение созрело в одно мгновение; атаковать с шести кабельтовых! Залп дали из носовых аппаратов. Торпеды, расходясь веером, понеслись к цели. «Щука» тем временем начала всплывать, но вдруг зависла и медленно пошла на глубину.
Грешилов опустил перископ, задраил нижнюю крышку и прыгнул в центральный пост. В ту же минуту раздались три мощных взрыва. Четвертая торпеда, видимо, прошла мимо. Но и трех было достаточно. Разломленный мощным взрывом, транспорт, как огромный слоеный пирог, крошился на части, горел и тонул. В воду с палуб бросались люди, нелепо размахивая руками. Катера, боясь напороться на минное поле, кружили на одном месте.
— Поздравляю, Анатолий Антонович, вы отличились, первым заметили противника, — обратился командир к штурману. I
— Да дело ж не только во мне… — смутился Рулюк. На «Щуке» ликовали. Лодка возвращается с победой, и экипаж сойдет на берег с чувством выполненного долга.
Миновали опасные места, глубина шестьдесят метров. Тут бомбы не страшны, можно спокойно отдыхать. Михаил Васильевич прилег на койку, закрыл глаза и мысленно пробовал представить себе, как будут их встречать в порту.
В ставни забарабанили с такой яростью, что лампа-патрон, стоявшая на столике, дрогнула, еще больше зачадила и стала мигать своим расплюснутым оранжевым языком.
— Эгей, штурман! Вы не спите? Полундра!
Я откинул шинель и, еще ничего не понимая, крикнул:
— Что стряслось?
— Полундра-а-а! — снова донеслось из-за ставен. Надо собираться, срочный вызов. За порогом меня так швырнуло, что я с трудом удержался за дверную скобу. Поначалу никак не мог сообразить, какое время суток: полночь, вечер, а может, утро? Мутная жижа заволокла город, пляшет, беснуется непогода, будто миллион чертей справляют свадьбу.
— Вестово-о-о-ой!
Ветер относит звуки в сторону, рвет, кромсает на клочья. Я стою на распутье. Куда же запропастился вестовой? Я ведь не соображаю, в какую сторону двигаться и что в самом деле стряслось. — Весто-о-вой!
В ответ слышу свист ветра, громыхание водосточных труб, звон разбитой черепицы и стекла.
Хилая акация гнется до самой земли, скрипит обледеневшими ветвями. Я хватаюсь за нее, под ногами хрустит, полы шинели вздуваются парусом, вот-вот порыв ветра поднимет меня и унесет вверх.
Балансируя между деревьями, столбами, тумбами, иду, подгоняемый ветром. Бухта совсем близко, я это чувствую нутром. Но куда девались надводные корабли? Ясно. Спрятались в укрытие. У Лесной пристани остался единственный наш минный заградитель Л-6. Кутаюсь в воротник. Мороз пробирает до костей. Нашу лодку бьет о причальную стенку, рвет швартовы. Она вздрагивает, кряхтит и стонет, словно живое существо, лишенное возможности попросить защиты.
— Штурман, вы здесь?
Станислав Петрович Буль гудит мне что-то в ухо, но я скорее догадался, чем понял его: приказано срочно принять реактивные снаряды и выйти в Севастополь.
Меня настораживает слово «срочно», когда речь заходит о Севастополе. Неужели там совсем плохо?
Буль от холода пританцовывает, похлопывая себя кожаными перчатками. Так, танцуя, и распоряжения отдает. Подошли грузовики, солдаты стягивают обледеневшие брезентовые покрывала.
— Живее, браточки, живее!
Мы становимся стенкой в два ряда, от борта автомашины до палубы минзага.
Длинные узкие ящики до того кажутся тяжелыми, будто набиты свинцом. Они выскальзывают из рук, больно бьют по ногам. Но медлить нельзя: на погрузку отпущено два часа, и мы должны отчаливать.
Ветер перехватывает дыхание, пальцы одеревенели, я их не чувствую, не чувствую и лица, губы не шевелятся. Проклятая погода! Наш электрик не выдержал, уронил ящик, сам упал, его чуть не снесло в воду.
— Еще немножко поднажмем, осталась самая малость, один грузовик, — подбадриваем друг друга.
Два часа на адском ветру работала команда. И вот машины, стрельнув выхлопными трубами, скрылись. Старший механик Мадеев доложил командиру, что груз уложен, закреплен тросами. Можем сниматься…
