Уставший от бессонницы и нервного напряжения, комбриг вошел в каюту. Не раздеваясь, уселся на диване, откинул голову, закрыл глаза. Мысленно перебирал в памяти события минувших суток. Разговор с командующим, спешные сборы, бомбежка, преодоление мели, оглушающий гром орудийных залпов… И вот задача выполнена, лодка возвращается домой. Сквозь дрему он услышал: кто-то вошел в каюту, стоит и дышит рядом. Наверное, Фартушный или Замятин хотят посоветоваться о чем-то. Павел Иванович силился показать рукой; говори, мол, как там дела наверху… Но только рука отяжелела, не подымалась, и он решил подождать: пусть уж вошедший первым заговорит. Но когда, сумев превозмочь тяжесть, он все же приоткрыл веки, перед ним никого не было. Павел Иванович подумал, не приснилось ли ему? Вскочил с дивана, вытер лицо мокрым полотенцем и решительно направился на центральный пост. Из второго отсека доносился веселый говор. Пригнувшись, он переступил порог.
— Павел Николаевич, это вы только что заходили ко мне? — обратился он к комиссару. Тот смутился:
— Да, я… Только ничего особенного, вот я и не стал вас будить. Мы тут интересную беседу затеяли о том, когда на войне бывает весело. — Он улыбнулся и кивком головы показал комбригу на «боевой листок», висевший на стене.
— Ах, вот оно что! — оживился Павел Иванович и склонился, рассматривая рисунок. На нем был изображен смешной коротышка, который подавал снаряд, вдвое больший, чем он сам. Под рисунком стихотворная подпись.
— Ну что ж, это великолепно! А не обидится ли герой дня на этот дружеский шарж? Художник вроде бы перестарался… — заулыбался комбриг.
— А чего тут обижаться, — отозвался электрик. И окликнул: — Петро, куды ты сховався, твоя фигура выносится на обсуждение! Ось, подивiться, вiн такий i е…
Вперед вышел плотный мускулистый парнишка, смущенно одернул робу. Комбриг хорошо запомнил этого крепыша по прошлому бою.
— Я наблюдал, товарищи, за вашей работой. Молодцы, не подвели. Благодарю всех, — торжественно проговорил Павел Иванович.
Моряки дружно ответили:
— Служим Советскому Союзу!
Комбриг и не заметил, как они окружили его плотным кольцом. Разговор зашел о положении на фронтах, о том, как они ждут писем из дому. Многие не имели вестей от родных, иные потеряли отцов, братьев уже в первые дни боев. Павел Иванович говорил о беззаветной преданности советских людей своей Родине, об их вере в грядущую победу над фашизмом. Рассказывая, он видел перед собой сосредоточенные лица краснофлотцев. Эти парни не дрогнут перед смертельной угрозой. Но сколько у них впереди походов! Им придется и тонуть, и гореть в огне, и стонать от боли… Стерпят, пересилят, но победят. Иначе быть не может.
Болтунов глянул на притихшего комиссара и вспомнил, как тот докладывал, возвратившись из дизельного отсека:
— Машины имеют запас прочности, мотористы дали самый полный!
Нет, не машины, думал Павел Иванович, эти ребята обладают неиссякаемым запасом прочности. Они не дрогнут. Они победят.
Стоявший за столом капитан первого ранга говорил тихо. Он часто делал паузы, и было видно, что ему трудно дышать в этой прокуренной полутемной комнате. Передохнув, он снова брал указку и начинал водить ею по невидимым точкам карты.
— Вам всем, безусловно, знаком этот район Черного моря, — говорил он. — Переменные течения, резко меняющиеся глубины делают его труднодоступным. Затрудняют продвижение и частые туманы. Большим лодкам здесь развернуться невозможно, да и малым трудно. Дашь залп — и тебя выносит пробкой наверх. И самолеты просматривают море до самого донышка, могут забросать бомбами, навести катера. Но топить врага надо! И вот я спрашиваю; кто из вас возьмет на себя смелость пробраться сюда?
Комната ожила. Заскрипели стулья, послышался сдержанный шепот. Капитан первого ранга опустился на стул, закурил. Молчание его мало беспокоило: робких тут нет, есть размышляющие. Так пусть думают, взвесят. Но знал он и другое: «Щуку» туда не пошлешь, придется идти «Малютке». Кто вызовется?
— Так будут добровольцы? — обратился он к присутствующим.
— Есть! — прозвучало из дальнего угла.
Ладно скроенный командир в отлично пригнанной форме старшего лейтенанта поднялся с места.
Комбриг и не сомневался: Грешилов вызовется. Именно он с первых дней войны показал себя находчивым, дерзким командиром подлодки. К нему относились с большим уважением, но и боялись за него: дерзновенная смелость Михаила Васильевича не знала границ. Кое-кто, в штабе неодобрительно относился и к рискованным выходкам Грешилова, и к его чудачествам. Отрастил бороду до пояса, в свои тридцать два года выглядит дедом, сам себя в шутку называет сыном Посейдона. Ну что это — серьезный ли человек?
Комбриг понимал, что лучшей кандидатуры не сыскать, а борода, которая у многих вызывала насмешки, не причина для недоверия. Важно другое: чтобы старший лейтенант не допускал рискованного шага, не увлекся, не проявил самонадеянности.
Грешилов доложил о боеготовности «Малютки». И район он хорошо знал.
