Мы приехали 16 октября в Могилев, маленький городок Белоруссии очень провинциального вида, куда Великий Князь Николай Николаевич перевел Ставку за два месяца перед тем, во время большого германского наступления. Государь жил в доме губернатора, построенном на высоте, господствующей над левым берегом Днепра. Он занимал в первом этаже две довольно большие комнаты, из которых одна служила ему рабочим кабинетом, а другая спальней. Он решил, что сын будет жить с ним. Походная кровать Алексея Николаевича была поставлена рядом с кроватью его отца. Я же был помещен, как и часть военной свиты Царя, в здании окружного суда, которое было отдано в распоряжение Ставки. Наша жизнь сложилась следующим образом. Государь уходил каждый день в
9.30 часов в штаб и оставался там обыкновенно до часу дня; я же пользовался его отсутствием, чтобы заниматься с Алексеем Николаевичем в его кабинете. […] Завтрак подавался в большой зале губернаторского дома. За ним собиралось ежедневно до тридцати приглашенных. Среди последних находился генерал Алексеев, его главные сотрудники, начальники всех союзных военных миссий, свита и некоторые офицеры, находившиеся проездом в Могилеве. После завтрака Государь разрешал срочные дела, после чего, около трех часов, мы выезжали на прогулку в автомобиле. Отъехав на известное расстояние от города, мы останавливались, выходили и около часа гуляли пешком по окрестностям. Одной из любимых целей наших поездок был красивый сосновый лес, окружающий деревушку Салтановку, где 29 июля 1812 года произошло столкновение маршала Даву с войсками генерала Раевского. Часовня, построенная на берегу пруда неподалеку от старой мельницы, указывает место, где был центр сопротивления русских.
По возвращении с прогулки Государь вновь принимался за работу, а Алексей Николаевич готовил в кабинете отца уроки к следующему дню. Однажды, в то время, как я, по обыкновению, был при нем, Государь, обернувшись ко мне с пером в руках, внезапно прервал мое чтение словами:
— Если бы кто-нибудь мне сказал, что придет день, когда я подпишу объявление войны Болгарии, я счел бы такого человека безумцем, и вот, однако, день этот настал. Но я подписываю это, скрепя сердце, так как убежден, что болгарский народ обманут своим королем, и что большая часть его сохраняет привязанность к России. Сознание племенного единства скоро пробудится в нем, и он поймет свое заблуждение, но будет поздно!
П. Жильяр. Император Николай II и Его семья. Вена, 1921.
Вскоре мне пришлось снова быть дежурным флигель-адъ[ютантом] в Царском Селе. Вечером Государь узжал вместе с Наследником на фронт. Перед их отъездом был молебен в нижнем храме Феодоровского собора, в Царском. Нижний храм был поразительно красивый, в чисто русском стиле, и замечательно уютный. Он очень располагал к молитве и понравился мне больше, чем верхний храм. Из собора Государь, Государыня и Наследник поехали на станцию железнодорожной Царской ветки. Перед самым отходом поезда, когда Государь и Наследник сели в вагон уже, Государыня, оставшаяся на платформе, что-то строго говорила дворцовому коменданту ген. Воейкову.
Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. СПб.: Дюссельдорф, 1993. С. 195.
Душка мой Алексей. Крепко, крепко Тебя целую. Мне очень грустно будет без Папа и Тебя — но я за Вас искренно радуюсь. Ты будешь всегда хорошо молиться, всех слушаться? Пиши нам, мой самый собственный Алексей! Не бегай слишком в поезде. Надеюсь, что мешочек с разными вещами тебе понравится. Ну прощай; храни Тебя Бог †, Душка, целую Тебя без конца. Спи хорошо. Твоя собственная Maма. †
Письмо Государыни Императрицы Александры Феодоровны Цесаревичу. // ГАРФ. Ф. 682. Оп. 1. Ед. хр. 53.
Дневники Императора Николая II. М.: ORBITА, 1991. С. 550.
