Александр Югович – известный сербский писатель и драматург. Его новый роман – исповедь главного героя о своей жизни и упущенных жизненных возможностях. В книге есть три семантически сильных момента. Игра языка замыкает в сеть великие шедевры мирового искусства: само название – цитата из знаменитой барочной драмы «Жизнь как сон» Педро Кальдерона, аллюзия ведьм из славянской фольклорной символики, которых в Сербии называют Моры, и которые вгоняют человека в тоску. Поклонники «Записок из подполья» Достоевского и Иво Андрича «Елены, женщины, которой не существует» тоже найдут в этом романе книгу для себя.
Дизайн обложки
Тоска, ж, стесненье духа, томленье души, мучительная грусть; душевная тревога, беспокойство, боязнь, горе, печаль, нойка сердца, скорбь.
После того как стихли ветра страсти и раскаянья, неожиданно возникшая ложная уверенность в том, что всегда можно начать сначала, всерьез обеспокоенный стремлением оправдаться перед собой, я пишу эту исповедь том безумии, которое обойдется мне дороже, чем может и должна стоить жизнь. Если счесть, сколько раз я раскаялся в грехах прежних жизней, тогда, пожалуй, равных мне грешников невозможно будет сыскать. И писать буду подробно, но искренно, как мне совесть велит, чтобы выдавить, изгнать чудовище из своей груди. Уродливое, изодранное, непрерывно растущее.
Позволяю ногам нести меня не знамо куда. Как будто следую вслед за ними. Шаг за шагом, в бесконечность, по улице, единственному моему убежищу. Одинок я, но не могу пребывать в одиночестве. Живу среди людей, но ненавижу человечество.
Ничто не может успокоить меня, кроме бесцельного блуждания во мраке в сопровождении собственной тени, давно раздавленной на дороге, на перекрестке, утонувшей в реке, но она и мертвая меня не покидает. Словно вампир, стремится впиться в грудную клетку, разбудить чудище, что сдавливает легкие и бьет по сердцу.
И так вот с ужасом встречаю каждое новое утро.
Незаслуженное преимущество, данное мне рождением, я тратил в гимназии, а потом, ничуть не сожалея, окончательно израсходовал его по кабакам и подвалам, неутомимыми ночами, декламируя с несколькими друзьями лучшие стихи своей юности.
Это хроника неупорядоченного времени, смешавшая годы и события, и потому в собственной несобранности я слагаю ее в новом беспорядке.
Я был бесконечно опечален, когда двадцать лет спустя захотел услышать то, что давно должен был узнать от нее.
Не пристало женщине обнажать душу. Но я увидел ее. Она не скрыла даже неудовлетворенности своей жизнью, хотя не произнесла ни слова на эту тему. Об этом ненавязчиво свидетельствовало что угодно, все, что не требует объяснения и говорит само за себя. Это выдавал взгляд, мимика, манера держать бокал или запускать пальцы в длинные волосы.
Надев улыбку, но жалея себя, она не пыталась скрыть восторг от встречи со мной, хотя мы и были не одни. Окружение ее не интересовало, а может, она хотела подтвердить то, что всем было давно известно – мы принадлежим друг другу. Даже такие – сломанные, потрепанные, обожженные, осознавшие, что даже предчувствие прекрасного приходит не ярким, но темным, непрозрачным. Я оставался утехой гимназических дней, унесенной в неизвестность, совсем не в то будущее, которое мы, каждый по своему, представляли. Я, который видит его лучше других, словно приросший к прошлому и будущему одновременно.
Я взглянул на приятеля, который уговорил меня прийти, и он понурил голову. Он долго убеждал меня в том, что наша компания, которую я, лучший из них, оставил, сможет вернуть мне радость жизни.
Я больше не могу быть ни наивным, ни свободным. Я стыжусь утонченных комплиментов, которые этой ночью отпускают мне, прежнему, или другому, разругавшемуся с нынешним «я». Подумал, что невозможно более ловко сносить банкротство, убежден, что все отчетливо видят его каким-то дьявольским взглядом, позволяющим читать мысли и мое беспокойство. Похоже, жалеют меня, а я не хочу этого. Я сохранил ровно столько достоинства, чтобы не позволить жалеть себя.
Ее взгляд был искренним. Люди стареют, но суть их не меняется. Она никогда не умела лгать. Я вызвал юность, и вот передо мной она сидит за третьей партой, у окна, а я, такой серьезный, что дальше некуда, стараюсь игнорировать ее восхищение ничтожеством, которое носит мое имя и фамилию.
Впавший в отчаянье легко верит в то, что здесь, перед ним, именно то, чего ему не хватает.
Я соблазнял ее. Я вновь был уверен в своих словах, в своем обаянии. Я точно знал, как надо смотреть на нее. Как закуривать сигарету. Как обращаться к ней.
