Вряд ли Строгановы — Яков Аникиевич и сын его Максим — даже при нём, доверенном приказчике, пробалтывались о своём истинном отношении к принцу Оранскому и «торговым мужикам», в далёких Нидерландах взбунтовавшимся против испанского самодержца — короля. Всей русской жизнью они были приучены держать язык за зубами. Дела бывают выразительнее слов. Брюннель руководил доставкой каменных ядер в трюмы двух каравелл. На них же они со Штаденом и собирались добраться до Антверпена по стылым водам Норвежского и Северного морей.
Груз был серьёзный, корабли отлично вооружены, грех было упустить случай. В ожидании отплытия Штаден и Брюннель поселились в одной избе, к ним часто заглядывали голландцы, да и они похаживали в гостиное подворье, где останавливались иноземцы. Однажды Штаден чуть не сорвал свою поездку, ввязавшись в спор о вере с двумя голландцами.
Генрих был католиком не столько по религиозному чувству, сколько по политическим пристрастиям. Так уж сложилось в те времена, что католичество связывалось с устоями монархическими, дворянскими, а протестанты, будь то в Нидерландах или империи, расшатывали эти крепкие, но уже опасно поскрипывавшие строения. Да и в опричнину Штаден не только ради наживы записался, он и в ней угадал сообщество, созданное для обороны дворянского мира от чёрного — городского, крестьянского. Что в этом сообществе своя своих не познаша, он относил за счёт безудержного русского характера... Неудачливому герцогу Альбе он сочувствовал всей душой. Церковный лом из Нидерландов возмущал его.
Собеседники его оказались сердитыми ребятами, как все, являвшиеся из северных провинций. Ненависть ко всему испанскому и католическому не утихала в них, ища выхода даже здесь, в немыслимой дали от родины, а может быть, именно в Кольской глуши она и прорывалась особенным жаром, питаемая тоской по дому и духотой российской глубинки: в местных порядках находилось много общего с беззаконным правлением герцога Альбы.
Голландцы привыкли бить витражи в церквах и выстрелами встречать стражников на порогах своих домов. А тут какой-то немец, наёмник и авантюрист, служивший русскому сатрапу, дерзает тявкать на самого Мартина Лютера! Спор заварился в комнате Якова Гейне, уравновешенного бюргера из Антверпена. Он-то и спас Штадена от избиения, а Брюннель поскорее увёл его домой. Больше они к голландцам до отплытия не приходили.
Нет худа без добра: невольное затворничество помогло Штадену привести в порядок главный товар, вывозимый им из России. Только подсвеченное бессонным солнышком окошко было свидетелем его географических трудов. Описание северного пути в Москву напоминало диспозицию военного похода. Но и хозяйственной наблюдательности Штаден был не чужд: «Печенга — монастырь, основанный монахом Трифоном 23 года назад. Монахи кормятся у моря, ловят треску, сёмгу и белуху. По берегам у Колы вываривают соль...» Если бы Брюннель заглянул в тетрадки Штадена, он бы решил, что Генрих делает памятные заметки для книги о Московии.
Всё проходит, даже ожидание отплытия. Каждый из нас во благовремении отплывёт... Последние подводы с каменными ядрами — обточенными валунами из местного гранита рапакиви, или «гнилого камня», — перевалили свой груз в сырые недра каравелл. Брюннель и Штаден загромоздили мехами крохотную каютку, а деньги сдали под расписку шкиперу. Якорь подняли на исходе дня и в бредовом свете белой ночи пошли на Север.
Обычно море, открытое голландцем Баренцем, встречало первые корабли неласково, но к середине лета ненадолго затихало, жалея рушить эфемерное очарование июльского тепла и деловитое спокойствие птичьих базаров на скальных берегах. Покачиваясь на расставленных ногах у высокого фальшборта, защищавшего не столько от волны, сколько от пуль, Штаден, Брюннель и шкипер спорили о том, как далеко на Север уходит свободная вода. И на Востоке — тянется ли она до края этой земли, до границ Китая, или, как утверждают Баренц и англичане, льды глухо забивают проливы между островами и даже целые моря? Множество поручений дали Брюннелю Строгановы, но главное — добыть приборы, инструменты, чертежи и корабельный приклад, вплоть до голландской парусины, для будущего плавания на Восток. Он слабо представлял, как повезёт всё это дорогостоящее добро сухим путём через империю и Польшу. Однако торговец живёт не только расчётом, но и шальной надеждой на удачу. Оливер верил, что доберётся до России, не потеряв ни жизни, ни товара, после чего его ждало куда более опасное и увлекательное плавание...
