Ворот в Вендене хватало: одни наружные, напротив кирхи, двое — при входе во внутренний замковый двор да потайные калитки в башнях. Обилие стен тяготило стрельцов, особенно долга была внешняя стена, её всё время приходилось чистить от снега. С внутренней стороны к ней примыкали сараи и казарма для кнехтов, занятая стрельцами и пушкарями. Крыши их тоже были так высоко завалены снегом, что со стены было легко скатиться на заднице во двор.
Стрельцы и не таскались лишку на эту стену, разве что в ясную погоду, из любопытства: в ту зиму на небе долго стояла хвостатая звезда, предрекавшая недоброе неведомо кому. Немцы и латыши были уверены, что комета пророчит гибель русским, как предыдущая — лет десять назад — предсказала несчастье Ливонии.
Весьма возможно, что комета и вдохновила Иоганна Бюринка, секретаря гетмана Ходкевича, на дерзость или безумство в духе князя Полубенского. Однажды ночью он с сотней немцев, двумя сотнями латышей-крестьян и несколькими десятками конных шляхтичей подобрался к Вендену. Трудней всего дались им последние мили — крестьяне с Рождества перестали возить припасы в город и расчищать дороги.
При подходе к замку немцев поразили псы, обгладывавшие трупы, не убранные с лета. Услышав мягкий лошадиный топот по свежевыпавшему снегу, псы залаяли. Они боялись, что пришельцы отнимут у них еду. Но раньше чем пробудились башенные сторожа, они ночными сердцами почуяли, что новые двуногие не отнимать пришли, а добавлять... Они уже привыкли, что мяса прибавлялось, когда двуногие лезли на стену, откуда их сбрасывали уже готовыми к съедению. Эти тоже приставили лестницы, забрались, но не свалились, а попрыгали внутрь, на крыши сараев и казарм. У внутренних ворот на подъёмном мосту их ждал городской слесарь.
Какое легкомыслие, самоуверенность или похмельная дремота застили очи русским — непонятно. Всего неделю назад было получено известие из Динабурга — замка на Даугаве, без боя сданного Соколинским и ныне так же легко потерянного: литовцы прислали из-за реки бочку горелки, стрельцы попраздновали и были перебиты, не опохмелившись... Монастырёв, гостивший в Вендене у приятеля, стрелецкого сотника, тоже не был совершенно трезв, но готов крест целовать, что гульбы в тот вечер не было. Спасло его подробное знание замка — сколько раз они с Рудаком воображали свой побег отсюда!
Ночуя в одной из дальних горенок, он по крикам догадался, что стрельцы пытались запереться в подвале, куда самоубийца Боусман когда-то заложил бочки с порохом. В каменных закопчённых сводах с тех пор зияли дыры. Ворвавшиеся немцы расстреливали русских с воплями: «Боусман, Боусман!» Глубокий снег принял Михайлу, свалившегося с низкого прясла стены на склон озёрной котловины. По грудь в сугробах, он выбрался на вязкую дорогу к Вольмару и побежал, как зимний погорелец, до ближнего жилья.
Самой ближней была мыза на южном берегу Гауи, пожалованная Монастырёву за участие во взятии Триката. Он не решился сунуться туда: кто знал, что вступит в голову латышским мужикам при виде одинокого помещика, вооружённого одним ножом? Он шёл всю ночь, потея на подъёмах и леденея на голых ветродуях, поглядывая на хвостатую звезду, морозно мерцавшую в разрывах облаков. Не только сердцем, запоздало одолевавшим потный страх, но и онемевшей кожей и сбитыми ногами ощущал Михайло, что в этой войне что-то поворотилось не туда. Она была набегом, а не «проведованием исконной вотчины». И пресными немецкими стишками, развешанными по церквам, страну не успокоить. Немцев и даже латышей что-то влечёт к Литве, к Баторию, и Магнус туда же кинется при первом удобном случае. Да и нужны ли нам эти чужие стылые равнины, вопрошал Михайло в последней усталости и озлоблении; где у нас ныне сила, чтобы твёрдо встать на морском побережье, обосноваться в чужих холодных замках, заставить латышей работать на себя, когда своя земля лежит запустелая, а в русских городах дома яко гробы заколоченные? Совсем упал духом Михайло, на позднем свету добравшись до перехода через Гаую, и едва не заплакал, увидев на другом её, высоком, берегу зелёный шпиль церкви Симона в Вольмаре. Он весь был в инее. На смену снегопадам и сырым ветрам пришли морозы.
В Вольмаре стали жить как в осаждённом городе. За припасами ездили редко и с надёжной охраной. Вино было запрещено, за дрёму на стене со стража сдирали шкуру батогами. Делали хлебные запасы — в Северной Ливонии начинался голод. Что было причиной голода в стране, кормившей хлебом Швецию и Данию, сказать трудно, ведь летняя война не задела землю эстов. Хлеб, правда, уродился хуже, и многие крестьяне, побросав дома, сбежали в войско Ива Шенкенберга, Аннибала. Однако им добыча впрок не пошла — всё несъедобное на рынках Ревеля подешевело, а хлеб пропал. По рассказам бежавших с Севера русских, во всех городках закрылись булочные, только из верхних окон изредка спускалась корзина на верёвке, счастливцы бросали в неё деньги, получая взамен сырое тесто. Многие и съедали его сырым...
