Одна только история и развлекла его в то лето: черемисы вздумали выбрать себе царя из татарских мурз. К царям, как и к идолам, у них было самое простодушное отношение — как к лицам служилым, с определёнными обязанностями, но отнюдь не с привилегиями. Убедившись, что против отряда Курбского татарин слаб, они отрубили ему голову и насадили на верхушку сухого дуба со словами: «Ты и карачии твои не сотворили нам помощи столько, сколько волов наших поели. А ныне голова твоя да царствует на высоком суку!» Вернувшись в Москву, Андрей Михайлович рассказал об этом случае Адашеву. Тот мрачно засмеялся: «Они правы — единодержец обязан побеждать. Иначе для чего самодержавство?»
В том же году Андрей Михайлович был, в обход окольничества, пожалован в бояре. Ему исполнилось двадцать восемь лет, он и бородой едва обзавёлся, подравнивал её на польский образец. Своё новое положение как мог использовал для подготовки Крымского похода, хотя и царь, и большинство руководителей Разрядного приказа готовились совсем к другой войне.
Много лет спустя, уже в Литве, наслушавшись о богатстве Лифляндской земли, населённой трудолюбивыми и подневольными мужиками, Андрей Михайлович убедился, что поворот русского общественного мнения к войне с Ливонией был так же неизбежен, как и пересветовские мечтания о подрайской землице. Но в разгар подготовки войны с Крымом нападение на Ливонский орден, ссора с Литвой и Швецией выглядели недомыслием. Татарская опасность отнюдь не уменьшалась, Турция двинула янычар к Астрахани, воевода Николы Зарайского Василий Умной-Колычев постоянно сообщал, что крымский хан «готов в Переколи...». Самое время было добить змея в его гнезде.
Иван Васильевич грезил одной Ливонией. Его всё громче поддерживали служилые, которые ещё вчера мечтали о степных чернозёмах. Боярам да князьям, укоряли они, нетрудно уговорить своих крестьян из многолюдных вотчин переселиться в урожайное подстепье. Мелкопоместным некого переселять... Так после недолгого перерыва пробудились старые разногласия между богатыми и бедными землевладельцами, и государь впервые принял сторону мелкопоместных, хотя и по своим, отнюдь не христианским соображениям.
Он не столько о земле говорил, сколько о море. Надежда на оживление морской торговли, на барыши ревельских купцов должна была расшевелить тех, кому оплачивать войну, — посадских. Пусть новгородцам хватало сухого пути через Выборг, псковичам — через Литву, но москвичам и ярославцам крупные зарубежные дела только мечтались. Чьё сердце не вострепещет от видения собственного кораблика, бегущего по студёным волнам в Данию или империю! И слабосильные торгаши, не освоившие даже русских рынков, присоединили свои голоса к хищному воплю мелкопоместных: возьмём Ливонию — всё море наше! Как будто это так просто: взять — и чтобы соседи не заметили.
Среди возражений против Ливонской войны у Курбского, Адашева и их друзей, близких ко двору князя Старицкого, было наиглавнейшее: ежели западный мир — Литва, империя, Швеция — объединится против России, нам не устоять. На это Иван Васильевич отвечал: «Я знаю, вы со Старицкими издавна тянете к Литве. Я не забыл, куда его отец бежать пытался... А коли вы ещё и с Вишневецкими спелись, то скатертью дорога — в Запороги!»
Весной 1558 года война была объявлена. Под Дерптом и Нейгаузом русских ждали первые сладкие победы. И Курбский приложил к ним руку, они не могли не вызвать у него радости и покаянных мыслей: вот ведь как ладно всё идёт, а я не верил! Он вовсе не пожалел, когда во главе Крымского похода, всё-таки состоявшегося тем же летом, поставили не его, а брата Алексея Адашева, Данилу.
И южный поход оказался счастливым. Запорожские казаки, поднятые литвином Вишневецким, чувствовали себя в степи как в собственных куренях. Ведали хитрости ногайцев, тяготы безводного похода по пастушьим дорогам, вовремя порубили татарскую разведку, не дав зажечь степь. У Вишневецкого были в Крыму свои осведомители, подкупленные мурзы... Удача не была случайностью, а показала, как могут быть сильны объединённые Россия и Литва. Русско-литовское войско разгромило крымские улусы, дойдя до Белых Вод и похозяйничав на Переколи. Вишневецкий с Данилой Адашевым, вернувшись в Москву, клялись, что, усилив войско до уставных четырёх полков, возьмут Бахчисарай!
Столица ликовала. Занятие Дерпта и Нарвы отвечало, может быть, высоким государственным расчётам, но наказание крымских душегубцев в их собственном гнезде было столетним мечтанием русских. «Полоняничные деньги» оставались крупнейшей статьёй расхода Казанского и Разрядного приказов, почти единственным налогом на Церковь... Ну и, конечно, дети боярские, вернувшись из степи, рассказывали, что сабли, воткнутые в землю, не пробивали слоя многовекового, нетронутого чернозёма: «Копьё воткни — вырастет вишня!»
Были возражения, поддержанные государем: мы-де на Чёрном море не удержимся против турок. Но против шведов на Балтике не легче! Речь шла о том, чтобы под корень рубануть татарскую шелковицу, огнём пройти по разбойничьим юртам.
