Готовилось законодательство о вотчинах, и от него хорошего не ждали. Никто не чувствовал себя в безопасности, но примиряться с новыми порядками не хотелось. Царь всё решительнее оттеснял от управления страной опытных людей, заменяя их родичами покойницы жены — Юрьевыми-Захарьиными. Против брата её, Никиты Романова, дурного сказать нельзя, да ведь он молод, неопытен и станет смотреть из царских рук. Самодержавство приобретало слишком откровенные черты, бояре и Избранная рада понимали под самодержавством нечто иное — единство государства, совет и согласие в управлении, а не сосредоточение власти в одних руках. Эти руки многим не нравились — злая и в то же время слабая дрожь была в них. Такие руки особенно опасны, ежели в них оружие или власть...
Домашняя дума в дорогу не годится, говорят. Особенно когда дорога эта по чужой земле, где каждый встречный, будь то охотник, бортник или торгаш бродячий, видит в тебе врага и душегубца. Спрашивать бесполезно, надо убивать, чтобы не донёс... А возвращаться по старому пути, как шли на Витебск, было опасно, легко нарваться на засаду. Полк князя Курбского сам себя закрутил, запутал, прямых дорог избегая. Николай Юрьевич Радзивилл их знал. Если бы не стража, которую Андрей Михайлович особо подбирал и дозирать не уставал, московитов на ночлеге взяли бы в клещи и перебили. Но сторожа, чуя уже ножи у горла, закричали, дети боярские, спавшие вполглаза и не снимая доспехов, ударили на нападавших, потеснили. Зато и сами неволей стянулись в ложбину, заросшую орешником, литовцы же засели на бровке склона, в сосняке.
Все понимали, что заутра придётся принимать бой. Андрей Михайлович надеялся, что к Радзивиллу не придёт подмога. Ложбина открывалась на озеро, — по крайней мере, со спины удара ждать не приходилось. Кто мог, молился... Андрей Михайлович не мог. Мысли стали рассеянными, чёрными, как у изловленного вора перед встречей с губным старостой. А кто же ты еси перед Богом? Грабитель, убийца, поджигатель — самый тяжкий преступник по новому Судебнику, если не считать умышления на жизнь государя. Конечно, глупо видеть в князе Радзивилле судию, но так уж представлялось. Ещё открылось — если на рассвете Андрея Михайловича убьют, а полк иссекут саблями либо в плен заберут, то виновато будет одно его слабодушие. Ибо он не только не поднял голос в защиту Адашева, не сделал всего, что мог, для предотвращения войны с Литвой, но и в этот поход отправился безотказно, верность свою показуя... Мерзко!
Никогда не пришли бы эти мысли князю Курбскому, если бы Радзивилл не загнал его в ловушку. Таков уж у него был нрав — спохватывался, когда грехи уже на дно тянули... Но рассвет он встретил с саблей наголо, готовясь к бою.
Подмога к Радзивиллу не пришла. Литовские войска стояли далеко, под Вильно. Уже известно было, что в Смоленске собираются тысячи посошных для большого похода, с пушками. Никто не знал, куда пойдут московиты... Бой Радзивиллу был невыгоден. Курбскому — тоже.
Но не так просто разойтись, уже настроив себя на кровавую игру. Сердца горят и увлекают схлестнуться хотя бы в поединке — на потеху своей и вражьей шляхте. Князь Радзивилл избрал другой способ выплеснуть избыток силы и обиды, хотя у него и стоял перед глазами витебский пожар. Андрею Михайловичу этот способ тоже пришёлся по душе — он ведь был не только воином, но и философом и книжником. Позже он спрашивал себя: если бы знал о Радзивилле всё, пошёл бы на эту встречу? На всё судьба.
О Николае Юрьевиче знали не всё даже в Литве, а был он человеком непростым. Вообще в семействе Радзивиллов встречались люди яркие, со скандальной известностью, вроде Сиротки из Чёрных Радзивиллов — интригана, острослова и развратника, одним из первых в Польше схватившего французскую или, по уверению лекарей, американскую болезнь.
Тот и в семейных, и в государственных делах считал отраву самым обыкновенным средством. Отец его, наоборот, всю жизнь мучился в поисках истинной веры и кончил непримиримым кальвинизмом. И Николая Юрьевича занимали религия и философия. Ко времени, когда он встретился на узкой тропке с князем Курбским, в подведомственных ему витебских землях беспрепятственно распространял своё учение Феодосий Косой, социниане открыли школы, а Симеон Будный как раз в 1562 году издал лютеранский катехизис «для деток русских», посвятив его детям Николая Юрьевича.
Витебский воевода был старше князя Курбского лет на пять. В отличие от нестойкого сторонника «пресветлого самодержавства», Николай Юрьевич «до горла своего» готов был защищать «золотую вольность» литовского дворянства. Он видел в московитах самых опасных, с каждым годом усиливавшихся врагов. Ещё он верил, что разум может успешно противостоять превосходящей силе.
У выхода ложбины к озеру, на открытом месте, стоял шалашик. Засаду возле него не устроишь. После недолгих пересылок решили, что в шалашик пройдут по очереди Андрей Михайлович с оружничим и Николай Юрьевич со стремянным. Больше никто.
