Ночь прошла спокойно. В холодном шатре под меховыми полстями спалось на удивление крепко и здорово. Вчерашнее потрясение, просочившись подобно воде в корневые глубины души, не размягчило её, а стянуло ледяными жилками. С этого дня у князя Курбского не осталось надежды на ум и милость государя. И в способах спасения от его вероломной жестокости не осталось запретного — царь применяет силу без права, ему остаётся противопоставить ту же силу. Это в Литве любого шляхтича обязаны судить открыто, с правом на защиту и апелляцию к сенату, а на Москве Иван Васильевич рубит сплеча, как задуревший волостель в дальнем городе, — своя рука владыка... А как начиналось — с Судебником, Челобитной избой, сурово-откровенными статьями Стоглавого Собора! Всё идёт прахом, чего достигли за десять лет.
По насту заскрипели лыжи, по дороге мягко застучали копыта. Съезжались вестники-дозорные для утренних докладов. Горсть снега в заспанное лицо, льдинку на зуб, корчик горячего сбитня с гвоздикой — и князь уже готов выслушивать дозорных, до звона замерзших, с онемелыми губами.
Всё у них ладно: на утреннем снегу — лишь заячьи да лисьи следы, дороги вымерли, только из Невеля от государя была проверка: Борис Хлызнёв-Колычев с тремя холопами ездил по боковой дороге, смотрел засады.
Андрей Михайлович насторожился. Впервые проверяющий из государева полка не явился к воеводе, а сразу — по дозорам. Такое недоверие было уже оскорбительно. Дозоры Хлызнёв-Колычев проверил наскоро и, как решили головы, вернулся в Невсль. Им тоже не понравилось, что он не доложился сперва Андрею Михайловичу... Тут прибыл от государя новый вестник с письменным приказом: выступить к Полоцку наскоро.
Ещё один гончик застал Андрея Михайловича уже на выезде из свёрнутого табора, когда гулевой отряд его полка ушёл на рысях вперёд, а на Полоцкую дорогу, мешая друг другу и собачась, выбирались стрелецкие и конные сотни. Дорога на восток была натоптанной, промерзшей, звонкой, царского гончика услышали издалека.
Курбского снова срочно требовали в Невель.
— Дурная голова ногам покоя не даёт, — воркотнул Шибанов и прикусил язык под взглядом князя.
Во взгляде не гроза была, а мучение страха.
Главный табор тоже был уже почти в походе, сани с пушками вытянулись по дороге на целую версту, конные и пешие по обочинам, по смешанному с навозом снегу, обходили их. Лишь государев шатёр не был ещё свернут. Воеводы тесно набились в него.
Их лица показались Андрею Михайловичу безглазыми. Иван Васильевич один смотрел на князя, не отрываясь и не двигаясь, лишь пошевеливая плечами под тяжёлой шубой, будто они зудели.
— Добро ли ночевал, Андрей? — медлительно начал он, а дальше пошло такое, что Андрей Михайлович не мог вспоминать без омерзения. Да и не вспоминал в подробностях, как выблевал из памяти.
Уже окончание имени его перешло в высокий визг — «ей!» — словно окликом этим Иван Васильевич призывал кого-то в свидетели своих страданий из собственной душевной бездны (ибо при всякой душе есть своя бездна), доказывая, что в том, что совершит сейчас чумной и прокажённый демон, живущий там, сам он не виноват! Как рот его не виноват в брызгах слюны и пены, летевших в лица воевод, не смевших отворотиться и утереться.
— Ей!
Потом — про Хлызнёва-Колычева, дикое и непонятное. Андрея Михайловича душил уже знакомый ужас, он плохо соображал, но вот что странно: в разливе ужаса оставался островок или скальная стена, и каждое безумное слово государя било в неё пенной волной, откалывало кусок, пока последнее: «В огненную пещь обоих!» — не пробило дыру. И весь ужас в ту дыру ушёл. Андрей Михайлович стоял пустой и холодный — снаружи, изнутри. Сердце стало пустым. С этим ощущением пустого сердца люди и умирают.
Андрей Михайлович не умер. Стояла кладбищенская тишина. Лицо царя выглядело более больным и опустелым, чем воздетое лицо Курбского. Проползла самая гнусная минута в жизни Андрея Михайловича. Григорий Ловчиков вбежал в шатёр с корчиком чего-то горячего и пахучего. В другой руке он нёс достоканчик для пробы царского питья на случай отравы. Он уже плеснул себе из корчика и хотел отпить, но государь сказал спокойно, хотя и сипло:
— Ему... подай.
Андрей Михайлович близко увидел достоканчик, зажатый в кулаке Ловчикова наподобие воровской свинчатки. В нём был, конечно, яд. Царь лицедействовал по своему обычаю, заранее сговорившись с Гришкой. Что ж, яд не топор, тем более не огненная печь. Только бы сразу, без лишних мук. Он не отпил глоток, как полагалось у стольников, а выпил всё. Иван Васильевич посмотрел на него с интересом и потянулся к корчику.
— Счастье твоё, что Хлызнёв не из твоего полка!
