Возвращаясь к своим, с надеждой ожидавшим конца переговоров, Андрей Михайлович вновь обратил внимание на мощную траву, глушившую рыбачью тропку. В ней было что-то хищное, будто неведомые злобные зверьки высовывали из-под земли свою щетину и спутанные лохмы. Внизу тропинка задыхалась, а то и вовсе пропадала в перьях осоки и лепёшках подорожника. Только добравшись до сухого склона, она затвердела и спрямилась. Вот так и самовластная душа всё побеждает, если знает путь... Андрей Михайлович покуда не знал пути. Но встречу и беседу с Радзивиллом, хоть и закончившуюся не слишком дружелюбно, следовало обдумать в мирной обстановке. Вернётся князь в Великие Луки, на берег тихой, камышовой Ловати, и всё обдумает. Пока же надо уходить — литовцы вероломны, как все люди на войне.
— На-конь!
Пошли верховьями ложбины, оставляя справа отряд Радзивилла. У детей боярских стрелы на тетивах. В правой руке, на кожаной петле, позвякивает о наколенник сабля — блестит, будто живая рыбина. Разодетые шляхтичи картинно возникали в просветах между медными сосновыми колоннами, иные проезжали несколько шагов, выпроваживая московитов, а кто-то крикнул:
— Горелку витебскую не всю увозите!
Несколько детей боярских под одобрительный смех остальных посрывали с поясов деревянные фляги и кинули в кусты, как разрывные снаряды, начиненные убойной сечкой. Вроде хлебнули из одного горла, побратались. Андрей Михайлович, только теперь сообразив, как дорого в случае доноса обойдётся ему сегодняшний разъезд, ударил в седельный набат, приказывая перейти в галоп. Детям боярским, швырнувшим фляжки, свирепо погрозил перначом[34]. Одновременно отметил их: Кирька Зубцовский, Мишка и Ванька Калыметы, Гаврил Кайсаров... Самые надёжные ребята, из Мурома и Ярославля, сопровождавшие Андрея Михайловича и под Казань, и под Венден.
Пророчества князя Радзивилла исполнялись с ошеломительной точностью.
До Великих Лук Курбский добрался благополучно, однако через две недели в коротком разведочном бою под Невелем его ранило в бедро пищальной пулей.
Свинцовые пули вместо железных стали использовать недавно. Были они дороги, зато и злы: раны заживали тяжело, остатки свинца отравляли кровь, обычные мельханы на конопляном масле не помогали. Свинцом залить бы горло тем, кто выдумал стрелять свинцом.
Частые перевязки с отдиранием корпии и бессонные от жгучей боли ночи ослабляли дух Андрея Михайловича. А предстояли воистину великие дела: государь с боярами приговорили — брать Полоцк, один из самых укреплённых городов Литвы, запиравших её границу, как Псков — русскую.
Здесь же, под Невелем, когда армия, деловито лязгая и грохоча осадным снаряжением, уже двинулась к Полоцку, пошли сбываться другие предсказания Радзивилла — то нелепо, то кроваво.
С Казани повелось, что перед решающим сражением давление государя на людей военных ослабевало тем заметнее, чем неувереннее чувствовал себя Иван Васильевич. В походах даже число доносов уменьшалось — царь вдруг переставал их жаловать. Но впечатление это с каждым годом становилось всё обманчивее, многие на нём погорели. Одним из первых — стрелецкий голова Тимофей Тетерин, ляпнувший что-то неуместное при боевом холопе. И полетела тетеря в края, где ловят соколов: к Антонию, в Сийский монастырь.
С князем Шаховским-Ярославским — из того же гнезда, что и Андрей Михайлович, — получилось страшнее.
Только что приняли закон о княжеских вотчинах. Как и ожидалось, он сильно ущемлял наследственные права владельцев в пользу государя, вернее, Разрядного приказа, испытывавшего вечную нехватку свободной земли. Никому из князей новый закон не полюбился, но все молчали, ибо за ним стояли государственная необходимость и сила тех, кого испомещали на этих отчуждённых, выморочных землях. Князь Шаховской один не остерёгся, возмутился...
Стоял пасмурный, вялый литовский январь. На снежных дорогах застревали орудия, сани проваливались в плохо промерзшие болота, легкоконных раздражали медлительность движения и приказ отсиживаться в лесных урочищах, чтобы полоцкие воеводы не обнаружили русских раньше времени. Половину войска составляли дворяне и дети боярские из удела князя Старицкого, что ещё увеличивало впечатление вольности и необязательности держать языки на привязи. Князь Шаховской командовал одним из этих удельных полков, вёл себя самостоятельно, раздражая государя, втайне опасавшегося «ретивых». Но Иван Васильевич до завершения боевых действий решил, видимо, терпеть, и стерпел бы, по своему обыкновению, если бы кто-то не донёс ему об угрозе Шаховского: после такого-де указа и саблю вынимать невмочь, «а выимать, так для иного дела...». Вспомнил князь и о правах литовских панов радных. Иван Васильевич не выдержал.
