Честно сказать, Курбский уже тяготился назойливостью Воловича. Кого он знал из русских шпегов в Литве, тех выдал с лёгким сердцем, чтобы не строили козней. Глубже влезать в «непогожие дела» он не хотел. Но, угадав, что эта просьба Остафия — последняя и что, забрав Петра Волынца, литовцы от него отстанут, он выдал своему слуге грамотку к Васьяну Муромцеву в Печоры и назвал некоторых знакомцев на Валдае, поближе к Новгороду. У них и отсидеться можно, и товар поберечь. Волович заявил, что об услугах Курбского непременно доложит королю, выдаст ему о том свидетельство, королевскую благодарность, — словом, наговорил с три короба. С тем Петруша Ярославец, он же Волынец, пропал на полтора года.
Да скоро Андрей Михайлович забыл о нём и о многом другом, тяготившем его, ибо в доме князя Полубенского встретил Марию Юрьевну Голшанскую.
Александр Иванович Полубенский переживал лучший год своей жизни — год Изборска. Имя его стало известно всей Речи Посполитой. В гвалте застолий, посвящённых братскому воссоединению литовского и польского народов, князь Полубенский не уставал живописать, как с сотней отчаянных ребят явился ночью к русской крепости и гаркнул: «Государева опричнина!» И как после недолгих переговоров растерянный воевода велел открыть ворота, а Тимоха Тетерин, входя первым, ещё и выговорил ему: не видим-де усердия, долго с засовом ковырялись!
Рота Полубенского, рассыпавшись по стене, перебила всех, кто не успел бросить оружие. Воевод затолкали в подвал башни. Сопротивление стрельцов было каким-то неохотным, жители вовсе из домов не вылезали. Поутру иные жёны лишь у колодцев выяснили, что стали подданными Литвы.
Незадолго до Изборска литовцы взяли крепость Улу. Если бы Сигизмунд Август решился развить успех, закрепился в Изборске с войском, русские оказались бы в трудном положении. Но король был слаб — не столько от старости, сколько от излишеств не по возрасту. Женщины занимали его куда сильнее, чем пограничные крепости. Опричный воевода Умной-Колычев выбил литовцев из Изборска, что не мешало Полубенскому ходить в героях. Он, впрочем, не скрывал, что без совета и настойчивости Тетерина и Сарыхозина не решился бы на авантюру.
Тетерин и Сарыхозин бежали из Московии лет за пять до введения опричнины. И тем не менее они безошибочно угадали, как вострепещут воеводы при этом страшном слове. На своей шкуре испытали они отношение русских к царской власти — нерассуждающее, восторженное и пугливое. Помножив его на опричнину, они с Полубенским выиграли почти безнадёжную партию. Честно сказать, главным героем тут был Тимофей Тетерин, горячее всех убеждавший Полубенского: он перед тем узнал, что братья его перебиты в Москве опричниками вместе с жёнами и детьми...
Но что за мрачные воспоминания в застолье! На то война, извечное противоборство между свободой и тиранством. Марк Сарыхозин охотнее других заводил речи о шляхетских вольностях и о том, что объединённая польская и литовская шляхта не должна жалеть ни денег, ни крови, «дабы не завязить свою телегу в московских блатах». Курбский Сарыхозина не любил, — может быть, потому, что Марк нашёл в Литве своё, а он, Андрей Михайлович, не нашёл. Впрочем, он щедро давал ему взаймы — без отдачи.
Весёлые и многолюдные обеды чаще устраивались в доме двоюродного брата Полубенского, князя Александра Андреевича. На них по местным, непривычным Курбскому обычаям присутствовали женщины — хозяйка София Юрьевна, её вдовая сестра Мария Юрьевна Голшанская и сестра хозяина Мария Андреевна Полубенская, девица. Московиты первое время сторонились их, но постепенно навыкли даже комплименты строить, в чём Курбский преуспел. Все вскоре заметили его интерес к Марии Юрьевне.
Она была в меру дородна и миловидна. Утратив девическую стройность, сохранила свежесть щёк и дразнящую вздёрнутость очаровательного носика. Выглядела она моложе своих тридцати семи лет. Упруго вьющиеся темно-каштановые волосы, вопреки вдовьему обычаю вольно разбросанные по плечам, создавали впечатление какого-то шалого и милого упрямства, а мрачноватые глаза, легко принимавшие то нежное, то отчаянное выражение, обещали её избраннику и страстную привязанность, и неспокойную жизнь. В её повадках была чрезмерность, свойственная истеричкам, проявлявшаяся, между прочим, в набожности. Мария Юрьевна была православной.
Делясь с любимым человеком самым сокровенным, она показывала Курбскому кипарисовый ковчежец от иерусалимского патриарха и Евангелие в золочёном переплёте. С ними она не расставалась никогда... Андрей Михайлович подарил ей нательный крестик, хранивший его в боях. Беседы на божественные темы нередко заменяли им, зрелым и во многом изверившимся людям, любовное воркование. Впрочем, и без нежных уверений не обошлось.
Особенное сочувствие вызывали у Андрея Михайловича семейные обстоятельства Марии Юрьевны. В юности она была выдана за богатого и престарелого Андрея Якубовича Монтолта, родила ему сыновей и в двадцать восемь лет впервые овдовела. От второго мужа, Михайлы Козинского, осталась дочь Варвара.
