Для осмотра слуги своего пан Малиновский брал возного из уряда, который, явившись передо мною, донёс для записания в книги следующее: «Видел я слугу пана Малиновского Фёдора, жестоко измученного огнём. Не знаю, будет ли жив. А мучил его князь Курбский...»
Дело о пытке слуги Малиновского повисло так же, как и убийство Калымета. После того князь Курбский отнял у панов Кросненских имение Туличово, якобы за долги, возный едва разыскал его для предъявления иска, чтобы услышать знаменитое: «Ты, пане, ездишь с «мёртвыми листами»!» Когда Кросненские, бывшие при этом, «завопили», Андрей Михайлович добавил: «Туличов мой! Я его укрепил и буду защищать, сила на силу!»
Через год он отнял у панцирного боярина Парыдубского имение Трублю, а самого его с женой и четырьмя детьми засадил в тюрьму. Имение Парыдубским пожаловала королева Бона, ленное право Курбского не распространялось на него. Тем не менее лишь через шесть лет оно было возвращено освобождённому из тюрьмы владельцу.
Шесть лет доходы с Трубли получал Пётр Вороновецкий. Никто не понимал, за что Андрей Михайлович задабривает самого удачливого своего слугу. От бывшего слуги, впрочем, мало что осталось. Пётр заметно огрузнел и помрачнел, его природное здоровье пошатнулось из-за разгульной жизни, на которую ему не хватало доходов с трёх имений. С ним стало трудно разговаривать, особенно вспоминать о России. Однажды он в пьяном виде едва не зарубил шляхтича, заговорившего о новгородском погроме... Он и жену довёл до такого остервенения, что она никого из московитов видеть у себя не желала.
В Ковельском замке жили иначе. Мария Юрьевна переписала на имя своего супруга все имения. Она, что называется, растворилась в нём, забыв о сыновьях. Возмущённые Монтолты апеллировали к Богушу Корецкому, старосте луцкому. Но тот уже давно стал приятелем Курбского, сблизившись с ним на философской почве — на знаменитых обедах-диспутах с приглашением социниан и представителей «презлых различных вер»... К тому же пришёл 1573 год, принёсший Речи Посполитой новую опасность — избрание на краковский престол русского царя.
Даже у Курбского, лучше многих осведомлённого о тайных умыслах Воловичей и Радзивиллов, не допускавших возможности такого дикого исхода, случались мрачные минуты, когда он спрашивал Петра Вороновецкого: куда-де дальше побежим, ежели чудо наше явится в Краков? И не его ли, Петра Волынца, головушка первой полетит за козни, творимые в России наущением Воловича? Вороновецкого это так задевало, что он, забыв приличия, огрызался на бывшего господина, в свою очередь намекая на участие князя в тех же кознях. Андрей Михайлович презрительно отмахивался — он перед Новгородом чист! И похвального листа королевского он не выпрашивал, имений за тайные дела не получал... Вороновецкий, опомнившись, ронял слезу, просил прощения. Если погода и день оказывались подходящими, они «для укрощения злобесия внутреннего» уезжали к Тройце.
Монастырёк Тройцы, служивший местом душевного отдохновения московитов, приютился на островке среди болотистых разливов речки Турьи, в трёх вёрстах ниже Ковеля. Кроме деревянной церкви с тремя железными крестами, проржавевшими от болотных испарений, была в нём тёплая изба, камора-кухня и несколько сараев, крытых соломой. В церковь Андрей Михайлович дал образ святого Николая, возле неё просил похоронить себя. Такое же распоряжение включил в своё завещание Пётр Вороновецкий. Покуда оба они чувствовали себя отнюдь не у последнего порога и, посещая Тройцу, беседовали о смерти всуе.
Недолгая дорога примиряла их. Шла она сперва еловым лесом по левому берегу Турьи, далее речка делала два крутых поворота, и всадники, спрямляя путь, пересекали её по песчаному мелководью. Пойменные луга тянулись до окоёма, замыкаясь далёким правобережным лесом. Трава на них росла по-болотному жестковатая, но сочная и обильная. Стогов на пойме было больше, чем одиночных ив и тополей.
Дальше дорога жалась к плоскому коренному берегу, к сухим песчаным высыпкам, обходя слепые протоки с камышом и гнусом. Иногда собаки поднимали в камышах волка, мышкующего по мелкому зверью или залёгшего в надежде на ягнёнка из монастырского стада. Собаки не преследовали волка дальше речки, помня о разорванных товарках.
В лугах встречались косцы и иноки-назиратели. Они кланялись князю с добродушными улыбками, без робкой враждебности миляновичских мужиков. Здесь были свои спокойные порядки. Спешившись и перейдя по наплавному мостику на остров, за деревянную ограду с неизменным нищим слепцом у скрипучей калитки, знатные богомольцы глубоко вдыхали иной воздух, и даже кони их облегчённым ржанием, казалось, выбрасывали из себя остатки вони ковельских конюшен.
Узнав, когда освободится игумен Александр — духовник Андрея Михайловича и Марии Юрьевны, — богомольцы шли на крохотное кладбище за церковью. Оно расположилось на сухой, возвышенной части острова, сложенного перемытым песком. Даже чёрная примесь торфа не грязнила его, создавая впечатление хорошо прогоревшего угля.
