И так ей было невыносимо ждать, и так много она думала об этом, мечтала, закутавшись в кокон одеяла или застыв у окна, так долго, бесконечно медленно тянулось время, столько минут она смотрела туда, – что вдруг заметила, как труба какого-то полузаброшенного завода, которую она почти что и не различала в туманных сумерках, – вот эта труба вдруг задымила, стала пускать в ледяное небо сизые кольца, жирафов и тоскующих птиц.
В детстве она тоже жила у завода, в крохотной комнатушке. Из окна всё время было видно трубу – то дымящую, то умолкавшую на фоне голубого, чистого неба. Их небо совсем не такое, как здесь. Оно ясное, оно укрывает. За заводом была железная дорога – и заводской дым смешивался с мерным отчетливым стуком. Кто-то ехал на юг, кто-то ехал на север, за другой жизнью, как теперь приехала и она. И жизнь эта казалась сверкающей и ослепительной, и будущее было полным, оно сулило счастье, события, фейерверк радостных минут, ни одна из которых не будет прожита зря, ни одна.
Она бы ни за что не подумала тогда, в двенадцатиметровой своей комнатушке, что это и будет наивысшее счастье всей жизни – дымящая труба, железная дорога и смолистая ель.
А под конец этой недели – предновогодней, бесснежной, замершей в ожидании, – вернулся еще кое-кто. Нам написала Ольга.
«Не видела ли ты собрание газет???? Подшивка за!905 год!!!»
Моя даже присвистнула.
«Здравствуйте! Так вы же мне ее и отдали – в счет зарплаты»
Ольга долго печатала. Минут пять, не меньше.
«Не помню!!!!»
«Ну что же я могу поделать с вашей памятью», – написала моя.
Расхрабрилась, дурочка, от бутылки вина.
Ольга долго молчала – вероятно, оправляясь от неслыханной дерзости.
«Всё равно спасибо… тебе!!!!!»
Моя даже расчувствовалась, отхлебывая еще из бокала.
«И Вам большое спасибо! Я очень многому у Вас научилась. Это был неоценимый опыт…»
Блаблабла.
На этот раз Ольга справилась неожиданно быстро.
«Так возвращайся….. На этот раз будем не языком умничать, а делать дело»
Впервые за долгое время моя расхохоталась. Телефон выскочил у нее из рук, поскользил по бязевой простыне и исчез в щели между кроватью и шершавой зеленой стеной.
Поднимать его она не стала. Поставила кружку – бокалов здесь не было – на подоконник, обхватила колени руками и снова вгляделась в сиреневый сумрак.
«Plusieurs années s’écoulèrent ainsi; Cosette grandissait».[20]
Столик выбрали у окна. При ближайшем рассмотрении он оказался фактурно разбитым: зеркальная столешница из множества мелких осколков. «Как символично», – подумала она. Подали смехотворно маленькие блинчики, в которые завернули сметану с тремя икринками, и стеклянный чайник, из которого торчали три пакетика с пылью индийских дорог.
Он почти ничего не говорил, пожимал плечами и вздыхал: «Печально…». Она смахивала набегавшие на ресницы слёзы и смотрела в окно, на аккуратные башенки новостройки: не то дворец, не то театр кукол «Шут». Дом оставался пустым – несмотря на то, что сдали его еще прошлой осенью. Вечно стоял пустым и этот русский ресторанчик с вычурным французским названием, на одну отделку которого, по слухам, потратили несколько миллионов.
– Пойдем, провожу тебя до метро, – подавая пальто, предложил он.
На улице стемнело, дул ледяной ветер; она ежилась и поднимала воротник. В сумке лежала шапка, старая теплая шапка с катышками и помпоном – не дело такое носить при почти-бывшем-муже. Надо было остаться в его памяти гордой, прекрасной, взмахивать кудрями и стрелять глазами в длинных темных ресницах. Всё это была чушь, оставалось только сутулиться, морщить лицо от ветра, который к тому же лохматил голову, жалеть, что надела чертовы неудобные каблуки. В качестве компенсации она поминутно пыталась язвить, жалить его, намекать, что теперь-то, тепе-е-ерь-то ему светят только наркоманки, шлюхи, вся грязь его мира, от которой она убежала, и в которую он сейчас радостно сядет своей растолстевшей от пьянства жопой. Он только вздыхал притворно-печально, ничего не отвечал, прикладывал руки в теплых перчатках к высоким бедрам.
У метро он ее обнял и что-то пришептывал, она пялилась в окно цветочной лавочки с хилыми гвоздиками; улучила момент, проскользнула в теплое жерло станции, к подножию барельефа с деловым Маяковским. Обернулась – но почти-бывшего-мужа и след простыл. «Сбежал разлагаться», – пронеслось в голове, пока прикладывала проездной и ступала на эскалатор. Об этом было лучше не думать. Она прикрыла глаза: теперь мы очистимся от этого дерьма, теперь заживем.
Вариант, как можно зажить, она уже придумала – придумать было необходимо, чтобы сбежать, чтобы не выйти из окна и не похоронить себя.
