Он покачал головой, вернулся к картине и нежно провел пальцем по раме. А София лихорадочно вспоминала, куда она положила пистолет. Она знает это, конечно знает… каждый день о нем помнит, каждый час, но сейчас, как раз сейчас в голове было совершенно пусто.
– Нет, – сказала София.
Ей отчаянно нужно было выиграть время и срочно придумать, что делать. Впрочем, что бы она ни предприняла, он все равно заберет желаемое… да, в конце-то концов, пусть берет, это всего лишь картина. Однако… сама не зная почему, она продолжала стоять на своем. Может быть, просто из гордости или из ослиного упрямства, а возможно, ей так надоело видеть, как немцы хватают все приглянувшееся, что на этот раз она решила упереться как только могла. Возможно, Кауфман расстреляет ее, как бы она ни поступила.
– Я решительно запрещаю вам брать картину, – продолжала она. – Лоренцо никогда меня не простит, если я позволю вам это сделать.
Он оглянулся на нее через плечо:
– Ах да, кстати. Боюсь, ваш муж не в том положении, чтобы прощать вас или не прощать.
Сердце ее сжалось.
– Что вы хотите этим сказать?
Последовала секунда молчания, пока он поворачивался к ней всем корпусом, и София почувствовала, что у нее подкашиваются коленки. Но она успела взять себя в руки, и ей удалось устоять.
– Ваш муж, дорогая моя, оказывается, работал на нашего врага. Какая жалость, честное слово.
Она смотрела на него во все глаза и молчала.
– Хорошо, я подброшу вам другое предложение.
Она подавила подступившие слезы и вдруг в один миг вспомнила, где именно спрятала пистолет.
– Я не только доложу начальству, что никаких передатчиков здесь нет, но и отдам приказ подчиненным не приближаться к Кастелло, не разрушать построек и пальцем не трогать здесь ни единого предмета. Мы оставим всех вас в покое. Ну же! От этого предложения вы не сможете отказаться.
– Что с моим мужем? – прошептала она, с огромным трудом шевеля губами.
– О дорогая моя, видели бы вы, как он отплясывал. Они все, знаете ли, пляшут в петле. Дергают ножками. Немного попляшет – и все, финита ля комедия. Довольно забавно… Я так понимаю, вы согласились с моим предложением?
Он снова повернулся к ней спиной и принялся снимать картину со стены. София шагнула назад, слушая, как он что-то бормочет, расхваливая картину, достала пистолет из корзинки с вязаньем и спрятала его за спину. В голове мелькнула мысль: не подначивает ли он ее, не провоцирует ли, чтобы посмотреть, как далеко можно зайти?
– Майор, – отчетливо проговорила она, – что касается вашего предложения…
Он повернулся к ней с картиной под мышкой, совершенно уверенный, что она согласна, и как ни в чем не бывало почесал затылок. Он был на седьмом небе от счастья, что картина наконец у него в руках, и из-за этого его лицо казалось уже не таким жестоким… но нет, подумала она, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы хоть что-нибудь сейчас вынудило ее отказаться от своего намерения, разве нет?
И вдруг он улыбнулся.
До того самого мгновения, как София увидела эту его кривую улыбочку, она еще не чувствовала полной уверенности в том, что сможет довести дело до конца. Она собралась с духом, призвала на помощь все свое мужество, и вся ее жизнь сконцентрировалась в одной точке, словно она стояла на пороге смерти. София бросила быстрый взгляд в окно; это мгновение все никак не кончалось, хотя длилось какую-то долю секунды. Жар в груди нарастал и превратился в пылающую ярость, и тут она поняла: вот оно.
Не успел немец даже понять, что она собирается сделать, как София выхватила из-за спины пистолет, прицелилась и два раза выстрелила ему в грудь. Именно два раза. Один выстрел за Альдо и один за Лоренцо. Пули ударили его, и, подчиняясь инерции, Кауфман шагнул назад, но на ногах удержался, хотя глаза его округлились от удивления. У Софии мелькнула мысль, что первой рухнет на пол она: потрясение оказалось настолько сильным, что она не могла даже вздохнуть. Но нет, она увидела, как он нелепо задергался, со стоном что-то пробормотал и, запрокинувшись на спину, стал падать, затем ударился о стенку, и его подбородок упал на залитую кровью грудь. «Стена запачкается, это будет ужасно», – подумала она. Еще пара секунд, и немец совсем затих. «Немного попляшет – и все, – прошептала она, – довольно забавно». И закрыла глаза.
