С каким сладострастием она уничтожила все, что напоминало ей о развалившемся романе! Выкинула книги, которые он ей дарил, раздала подругам подаренные им украшения, вылила в раковину изысканные французские духи — его презент на день рождения-и распахнула, невзирая на холодный зимний день, окна настежь, желая избавиться не только от терпкого запаха духов, но и от самого духа воспоминаний.
Разве только письма…
Но это же не его письма к ней-она избавилась от них, когда форматировала свой компьютер; однако копии своих писем сохранила. И, вглядываясь в электронные строки, вдруг поняла, что они, на самом деле, обращены из прошлого к ней самой:
…у
Она огляделась вокруг, пытаясь найти защиту от своих собственных строк, сочиненных сердцем. И еще раз с какой-то обезоруживающей ясностью поняла, что через него обращалась к себе самой, прощаясь, быть может, с последней возможностью любить и быть любимой.
Пять лет прошло, страсть выветрилась, выцвела, образ поистаскался, но ощущение щемящей, щенячьей нежности осталось. Потому что после того самого окончательного разрыва с ним словно разорвалось любовное пространство, ничего существенного в ее жизни не появлялось. И никого рядом. Все казалось преходящим, кроме одного — быстротечности времени.
«Быстротечность времени» — ненавистное словосочетание, которое хочется взять, как рыбу за хвост, и с размаху колотить об острый угол стола до тех пор, пока оно не расплющится и не превратится в подобие расплющенного циферблата, изображенного полоумным Дали.
Кстати, слово «полоумный» тоже какое-то мерзкое, хотя и слагается из нейтральных слов «половина» и «ум»; то есть, половина ума уже делает человека полоумным и выводит его на грань сумасшествия и гениальности. Шаг вправо — гений, шаг влево — идиот, «тебе половина, и мне половина»…
…Он все-таки был ее половиной, ее неотъемлемой частью, ее смыслом существования. Вот почему, помимо ощущения нежности, осталось от разрыва с ним и ощущение боли. «Чего же боле?»… — «А боле — всё!» — как говорят старушки в архангельских деревнях, заканчивая разговор.
Насекомым — сладострастье,
Ангел — Богу предстоит…
В последнее время она практически не выходила из дома и не общалась ни с кем, кроме своей племянницы. Та изредка звонила по телефону, искренне справляясь о самочувствии своей забубенной тетушки. И ей была приятна даже такая забота
Нет, она нисколько не жалела себя — напротив, порой ненавидела, ненавидела свои огромные груди, вылезавшие из любого, даже скромного, выреза, как глаза из орбит; ненавидела свое тело вообще, словно не зная ответа на мандельштамовское «дано мне тело, что же делать с ним…» — ненавидела так, что даже спать ложилась в пижаме и в носочках. Истоки этой испепеляющей ненависти, безусловно, таились в детстве.
«Наверное, мама породила часть моих комплексов, ходила часто по дому обнаженной, а мне казалось, что это и не правильно, и не красиво…» — говорила она, гладя ласково своя облезлую кошку. И добавляла, обращаясь к разлегшейся на коленях любимице: «Только ты я мне верна, киса. Пятнадцать лет со мной живешь. А как я живу? Как старая дева!»
