Тот, кто не читал Сэлинджера: Новеллы полностью

Не случайно сборник открывается рассказом о провинциальном театре юного зрителя.

«…душа моя жаждала тайны, она замирала каждый. раз, как младенец, оказываясь в сладостном закулисье…»

Провинциальный театр… Можно заменить слово «театр» на слово «редакция» или просто «контора», «офис»… да на любое! Ибо странные Личности водились и водятся везде, украшая будни своеобычной нелепостью, трагизмом и величием своего маленького и при этом все равно уникального существования потрясая тех, кто умеет это заметить.

Автор умеет. И на самом деле вся книга Марка Котлярского — про ТЕАТР, ибо «вся жизнь — театр».

«…Водились за Ждановым любопытные странности. Случалось, он ходил по театру и уверял всех, что изобрел вечный двигатель, который стоит у него дома и едва ли не готов к употреблению. Неизвестно, как долго продолжались бы фантазии на эту тему, если бы Милкин, опасаясь, что ретивое руководство оперативно отправит Жданова в «психушку», не решился на оперативное вмешательство.

— Витя! — сказал он Жданову в гримерке, напяливая на себя парик, — ты прекращай…

— Чего? — не понял Жданов.

— Завязывай с рассказами про вечный двигатель. Не которые могут тебя не так понять.

— Ясно! — ответил Жданов упавшим гач осам. Мшчкина он слушался беспрекословно и не перечил.

Правда, чуть позже, улыбаясь, понес Жданов в народ новую историю: дескать, на самом деле, матери своей не помнит, а вскормила его эскимоска, и первые пять лет он русского языка не ведал; видел лишь узкие глаза своей приемной матери да ловил мягкие звуки эскимосской речи.

— Эх, Жданов, Жданов, — укоризненно качал головой Милкин, — и откуда в твоей старческой башке такие фантазии?!

— Витя, — отвечал Жданов невпопад, — если бы ты знал, какие песни мне пела эскимоска!..»

Люди эпохи… тени эпохи… Вчера, сегодня. Всегда.

Первый рассказик — маленькая зарисовка… попытка сохранить эти тени, оставшиеся в памяти… потому что ведь они жили-были… жили-были.

И в следующем рассказике-эссе «Метаморфоза» герой скажет собеседнице: «Пустяк этот, — подхватил я, — заключается в том, что это — моя история, в которой я принимал участие и которая творилась на моих глазах. И здесь, наверное, важен не сюжет, ты права: мало ли подобных метаморфоз порхает по миру?»

Для автора важен не сюжет, а нечто, что можно разглядеть-понять в себе, в людях и в человечестве вообще благодаря легким контурам сюжетов.

Нащупать САМОЕ ГЛАВНОЕ — важность осуществления себя самого, КАКИМ ЗАДУМАН… Природой? Творцом?

Автор не дает ответов — он подталкивает к ним читателя…

Как в рассказике «Страх перед Богом». Как в блестяще написанных фантасмагориях «Бесноватый», «Смерть Катулла». И в рассказах-кошмарах «Тот, кто не читал Сэлинджера», «Сладострастье насекомых». И в других.

Автор все время не договаривает, не завершает рисунок историй — всего лишь легкие штрихи, прерывистые, тающие… создающие ОЩУЩЕНИЕ. СОСТОЯНИЕ, в котором возникают подступы к ответам…

Мимолетные встречи, обрывки разговоров, вырванные из контекста судеб эпизоды…

Прерывистые штрихи, создающие непрерывность текста:

Жизнь есть непрерывность текста, написанного заранее, и бесполезно заглядывать в оглавление, пытаясь выяснить хотя бы название следующей главы…» («Непрерывность текста»).