— У нас не было особенных табу, но на подобные темы как-то было не принято разговаривать, потому реплика произвела на меня еще более сильное впечатление, чем могла бы. Не знаю, почему она назвала именно это имя, но я тогда приняла для себя решение. За все то, что она сделала для меня. За то, что именно она сделала меня такой, какая я сейчас.
Она посмотрела на него:
— Конечно, в бытность моего замужества ни о каких детях и речи быть не могло, мы сами были детьми…
Он взял ее руку в свою:
— Ты выговорилась — тебе полегчало?
— Обними меня, — попросила она.
Он обнял ее, и она горячо зашептала, обжигая дыханьем:
— Прости, прости, прости… Я вздорная, взбалмошная, я знаю… Но мне так хорошо с тобой, а остальное… Боже, какие это глупости: проект, кино, сценарий… Нет, хочу быть рядом с тобой, сейчас, сию минуту…
…Через полчаса она спала крепким сном. Он выключил бра, заботливо укрыл Лару одеялом и тихо, чтобы не тревожить, встал рядом.
Он смотрел на эту девушку, которая была моложе его на тридцать лет, и думал о неотвратимости времени.
Время, время, жестокий извозчик, неумолимо погоняющий годы хлестким своим кнутом.
И — глядишь — резвые прежде лошадки, рысью прежде летевшие, молнией, грозным скоком, замедляют скорость, начинают задыхаться, сбивать ход, просить пощады, передышки, остановки, но…
Но по-прежнему свищет кнут, беспощаден возница и спасения нет.
Разве только внезапная, запоздалая любовь, поздняя страсть, отсрочит безжалостный приговор, но это, увы, всего лишь жалкая надежда.
Может быть, именно потому убеленные сединами мужи хватаются за нее, как за соломинку, и ищут забвения в объятиях легкокрылых юниц?
Чуткий Тютчев четко обозначил эту проблему:
Но это отнюдь не благодатный свет; скорее, это пожирающее пламя.
Сестры тяжесть и нежность,
одинаковы ваши приметы…
…В тот вечер, оторвавшись от компьютера, он почувствовал, как его неудержимо тянет в сон.
— Я, пожалуй, прилягу, ладно? — сказал он ей, зевнув.
— A-а, зеваешь… — улыбнулась она, махнув рукой, — иди-иди, мне надо еще на кухне повозиться…
Он лег, укрывшись широким красным одеялом, почитал, затем отложил книжку и провалился в глубокий сон.
Следующий день был выходным, потому и сон оказался легким, искристым, наполненным необыкновенной нежностью, запахами цветущего луга и даже какой-то незапомнившейся музыкой, от которой сердце замирало в предчувствии чуда.
…Когда он проснулся, часы показывали десять утра. Шел крупный дождь, тяжелые тучи закрывали небо, да еще и ветер ухитрялся завывать, как нашкодивший брошенный пес.
Как ни странно, ее не оказалось рядом; и одновременно с этим он понял, взглянув на постель, что она даже и не ложилась.
Он встал, умылся, насухо вытерся банным полотенцем и пошел в гостиную. Она лежала на диване, укрывшись коричневым клетчатым пледом. Он примостился рядом и осторожно и ласково тронул ее за плечо:
— Просыпайся, соня, уже десять часов утра. Котенок, вставай…
Она вздрогнула от прикосновения, как будто ее ударил электрический ток:
— Не трогай меня, убери от меня руки!
— Что случилось? — ошарашенно спросил он.
— Ты прекрасно знаешь-«что», и нечего притворяться! — крикнула она в бешенстве. — Я не хочу тебя видеть, я не хочу тебя слышать!
— Подожди-подожди, — пробормотал он, — но вчера еще все было хорошо, вчера…
Она посмотрела на него и усмехнулась:
— Вчера? Это кончилось давным-давно!
Он промолчал.
Скорее всего, она была права: все это, в самом деле, давно кончилось. Но он делал вид, что все еще продолжается, и ей нужно было делать вид, что все продолжается, — потому что это было необходимо ей самой; она цеплялась за него, как за соломинку, и он был соломинкой, которая вытаскивала ее из одиночества и тоски. При этом она ревновала его, как сумасшедшая, ревновала даже к своей подруге — пухлой и неуклюжей, похожей на заводного мишку. Ревновала только за то, что он как-то написал этой «мишке» письмо по Интернету, выясняя какой-то деловой вопрос. Она случайно узнала о переписке и закатила ему истерику, обвиняя в предательстве. Он попытался ее успокоить, объяснял, что у него и в мыслях ничего такого не было. Но она была непреклонна, она выносила приговор, она вещала наподобие пифии:
— Я бесконечно признательна тебе за важные уроки, которые ты мне вновь преподал: не верь, не расслабляйся и не давай другим втягивать тебя в свои игры! Спасибо тебе. И, пожалуйста, не забывай, что когда что-то делаешь втихую, это все равно выплывает наружу. Я сама виновата-опять купилась на твои красивые слова. Кстати, это еще один из ценных уроков, преподанных тобой, — не обращать внимания на красивые слова… Так что как ни крути-я тебе за все благодарна.
