Холодный пот прошиб Тихонова. «Боже, сколько же я спал…» — подумал он. И тут же обомлел от неожиданности, посмотрев на свои старые, подагрические ноги; с трудом спустив их на пол, попытался встать с постели, но резкая боль в пояснице заставила его откинуться назад. Тихонов подождал еще немного, затем, собравшись с силами, еле-еле встал, надел тапочки и, шатаясь, побрел к зеркалу. Оттуда на него смотрел виденный во сне старик-домком: те же старческие повадки, слезящиеся слюдяные глаза, тяжелый взгляд. Тихонов отвернулся и заметил лежащий на полу томик Гоголя; кряхтя, наклонился, поднял, открыл на первой попавшейся странице и замер от ужаса.
…Холм здесь спускался к морю уступами, уступая степенную поступь ступеней воздуху, морю и пространству.
Меж уступами вился виноград, славный своей хмельной лозою, и буквально к самому морю выходили грациозные гроты.
По-над морем нависала полуразрушенная вилла, которая когда-то-так говорили — поражала своим блеском и великолепием. И весь этот уголок назовут потом гротами Катулла — поэта Катулла. Собственно говоря, его отец и построил эту виллу. А сыну роскошь была не нужна — он пресытился ею в молодые годы, бросив свое сердце к ногам обожаемой им Лесбии. Лезвие этого имени, раз полоснув с размаху, засело глубоко и более никогда не отпускало, вызывая ни с чем несравнимые муки.
Лесбия…
Это он придумал ей такое имя в стихах, сменив иное, тяжелое, как камень, — Клодия.
Клодия-жена римского консула Квинта Цецилия Метелла Целера, женщина из старинного рода, славившаяся своей красотой и ветреностью. Из сердец, валявшихся подле милых ножек этой ножом разящей красоты, давно уже можно было сложить огромную затейливую мозаику.
Когда-то Катулл, вконец отчаявшись, написал:
Наверное, потому движимый любовью и ненавистью. он удалился в провинцию, поселившись в заброшенной вилле. Ему не было еще и тридцати. Но мир перестал для него существовать.
Часами сидел Катулл на террасе, следя сиротливый бег волн и дивясь железной логике живучести виноградных лоз. Иногда он вставал, брел к себе в дом и покрывал стихотворными письменами восковые таблички. Их было много, они валялись по дому в кучерявом беспорядке, но эта кучерявость грела душу и радовала взгляд.
…Однажды Катулл решил заглянуть к своему соседу-виноградарю, который к тому же слыл знатоком изящных искусств.
Зной стал сходить на нет, вечерняя прохлада покрывала землю спасительной кисеей и способствовала живительному течению беседы.
— Если говорить о поэзии, — заявлял хозяин, — то, скажите мне, достопочтенный друг, кто может быть выше Вергилия и Горация-этих неистовых небожителей? Вкушая их строки, истинно вкушаешь чашу с великолепным фалернским вином!
— А вы не боитесь, мой дорогой друг, что вино это давно прокисло? — пряча улыбку, спросил Катулл, полагая, что собеседник вряд ли знает, сколь славен был когда-то его неожиданный гость. — Строки названных вами поэтов громоздки и сухи, как высохшая лоза винограда, давно уже не плодоносящая…
— Я слышу в ваших словах горечь и ненависть, вы сердитесь, стало быть, вы неправы! — возразил хозяин.
— Я? Сержусь? Нисколько! — ответствовал Катулл. — Я всего лишь насмешлив и скептичен.
Впрочем, дорогой друг, если хотите,
И Катулл стал читать, вытащив таблички из своей потрепанной сумки. Он читал о той, которую называл когда-то «сиятельной богиней изящного шага», он читал строки, полные огня и ненависти, мольбы и презрения.
Увы, сосед-виноградарь лишь рассмеялся в ответ:
— И это то, что вы хотели поставить мне примером? Я удивлен. Я поражен пустоте и никчемности этих виршей. Куда этим строчкам до божественного Горация?
У Катулла задрожали губы.
— Вы… Вы…
— Что такое? — участливо спросил хозяин. — Вам плохо? Сегодня был знойный день, отдохните у меня.
— Нет, простите меня, но я все-таки пойду.
Катулл ушел. Спохватившись, хозяин послал за ним своего раба, чтобы тот помог гостю добрести до дому. Но вскоре раб прибежал, кривя лицо от дурной вести:
— Господин, он упал на дороге. Он лежит мертвый. Я принес его таблички, которые были у него в руках.
Виноградарь взял таблички и увидел на них имя автора: Катулл.
— Боже, — всплеснул он руками, — так это был Катулл?! И читал свои стихи?!
…А душа Катулла, высвобожденная тем временем из телесного плена, летела в надмирные выси, ее сопровождали ангелы, благоговейно поющие строки катулловской лирики; и Вселенная была полна золотого свечения.
